Психология деятельности

По стальным рельсам мчатся мощные локомотивы. В небо уходит космический корабль. Льется сталь в сталелитейном цехе. Зерно ссыпается на току. Ученый завершает многолетний труд. Все это плоды человеческих рук и ума, воплощение многообразной работы человека.

Деятельность — это осмысленная активность, преображение, творчество. Именно через деятельность и происходит развитие как человека, так и общества. Деятельность — это и отношение человека к окружающему миру, изменение и подчинение его.

Мы можем говорить здесь о специфическом для человека способе отношения к внешнему миру. Все живые существа, кроме человека, пытаются приспособиться к природе. Они могут обнаружить только такие реакции, которые помогают им выжить, руководствуясь инстинктом. В отличие от животного, человек относится к природе не пассивно, а деятельно.

Человеческая активность многолика. Она проявляется в разных сферах и имеет разнообразный характер. Французский философ Вольтер (1694—1778) полагал, что не только в человеке, но и в любом животном существует принцип деятельности, как и во всякой машине. Это, по его словам, первый двигатель. Он как изначальная движущая сила непреложно и вечно управляется волей Верховного Существа, без чего все было бы хаосом, без чего не существовало бы самого мира. «Человек от рождения стремится к действию, как огонь стремится ввысь, а камень — вниз». Психическая жизнь — это непрекращающийся процесс деятельности множества человеческих индивидов.

«Деятельность — есть наше определение», — писал И. Кант. Если бы нам предложили назвать главное определяющее качество человека, мы, возможно, назвали бы деятельность. Конечно, человек обладает разумом, и это возвышает его над природой. Однако разум без человеческой активности практически бесплоден. Замыслы людей

реализуются благодаря преобразовательной деятельности человека, которая соотносится с законами природы и общества. Деятельность — это форма активного отношения человека к природе и обществу.

В истолковании русского философа П.А. Флоренского (1882—1937) деятельность обнаруживается во множественном числе: речь идет о деятельностях. Когда мы говорим слово «орудие», то ближайшим образом нам припоминаются молоты, пилы, плуги или колеса. Это в грубейшем смысле слова орудия технической цивилизации. П.А. Флоренский называл их для большей определенности машинами или инструментами. Продукты человеческой деятельности рассматриваются не как технические инструменты, а как «проявления орудие строительной деятельности нашего духа».

Анализ деятельности и составляет решающий пункт и главный метод научного познания, психического отражения, сознания. В изучении форм общественного сознания — это анализ бытия общества; в изучении индивидуальной психики — это анализ деятельности индивидов в данных общественных условиях, которые выпадают на долю каждого из них. «Теория деятельности, созданная С.Л. Рубинштейном и А.Н. Леонтьевым, не только раскрывает структуру и содержание психологической деятельности и ее связь с потребностями, но и помогает понять, каким образом исследование внешней деятельности, поведения, может стать методом исследования внутренних состояний психики».

Всякая деятельность имеет мотивацию. Это динамический процесс физиологического и психологического управления поведением человека, определяющий его направленность, организованность, активность и устойчивость.

Мотив — устойчивая внутренняя психологическая причина поведения человека, его поступков.

Мотив достижения успеха — устойчивая мотивационная черта личности. У человека существует потребность добиваться успехов в различных видах деятельности, особенно в ситуациях соревнования с другими людьми. В то же время человек стремится действовать так, чтобы избежать неудачи, особенно там, где результаты его деятельности воспринимаются и оцениваются другими людьми.

Творчество — процесс человеческой деятельности, в результате которого рождаются новые ценности и новые предметы материального мира. В истории психологии творчество рассматривали как божественную одержимость (Платон), как «животное дыхание бессознательного» (Э. Гартман), как мистическую интуицию (Бергсон), как выражение инстинктов (Фрейд), как раскрытие божественной мощи (Бердяев).

Творчество это то, что идет изнутри, из бездонной и необъяснимой глубины. Творчество есть деятельность, в результате которой рождается нечто новое. Оно отличается при этом неповторимостью, оригинальностью. Можно спросить: а разве любая человеческая деятельность не предполагает новизны? В известной мере, это, конечно, так. Деятельность — это рождение того, что отсутствовало в природе. В этом смысле она всегда отличается новизной, если сопоставлять ее результаты с тем, что есть в природе.

В самой человеческой деятельности можно найти акты необыкновенной изобретательности, радикальной новизны. Есть также деятельность, где творческое начало выражено не так явно. Скажем, человек, который изобрел колесо, был, безусловно, гением. Но ведь людям нужно не одно колесо, которое, возможно, соорудил этот самый безымянный творец. Когда колесо было уже изобретено, надо воспроизводить его в массовом масштабе. Это тоже деятельность, но ее, строго говоря, нельзя назвать творчеством.

Напомним потрясающую строчку: «И звезда с звездою говорит...». Слова здесь простые, известные. Однако сразу рождается в сознании образ безмерного космического пространства. У Лермонтова это жизнеописание небесной переклички. Это также определенное настроение. Ваша душа как бы прикасается к перекличке звезд. Рождается настроение печали, смиренности духа, ощущение одиночества.

Как известно, феномен творчества развернуто исследован русским философом Н.А. Бердяевым в его книге «Философия творчества». Он отмечает, что в Евангелии нет ни одного слова о творчестве. Если бы пути творчества были оправданы и указаны в Священном писании, то творчество было бы послушанием, то есть не было бы творчеством. Тайна творчества сокровенна. «И Бог ждет от человека антропологического откровения творчества, сокрыв от человека во имя богоподобной свободы его пути творчества и оправдание творчества».

В творчестве сам человек раскрывает в себе образ и подобие Божье, обнаруживает вложенную в него божественную мощь. По словам Н.А. Бердяева, идея Творца о человеке головокружительно высока и прекрасна. Так высока и прекрасна божественная идея человека, что творческая свобода, свободная мощь открывать себя в творчестве заложена в человеке, как печать его богоподобия.

Творческая тайна сокрывается человеку и открывается человеком. Творческие порывы сопровождают всю историю человека. Человек совершенно свободен в откровении своего творчества. Мы стоим перед неизбежностью оправдать себя творчеством, а не оправдать свое творчество.

С этих позиций Н.А. Бердяев критикует современную ему науку о познании — гносеологию. По его мнению, критическая гносеология обостряет кризис культуры и творчества, обнажает антагонизм между культурой и творчеством. Критическая гносеология обосновывает и оправдывает все виды творчества дифференцированной культуры, но этим не раскрывает, а закрывает творческую природу человека. Творческий акт оказывается изъятым из первичного бытия и переносится во вторичную сферу сознания. Творчество обращено к иной стороне двойственной природы человека и из иной стороны рождается. По мысли Н.А. Бердяева, от творчества нельзя ждать прироста, восхождения бытия, откровения человека. Творчество в немецкой философии оказывается не раскрытием природы человека, а прикрытием ее.

Н.А. Бердяев считал, что творчество болезненно и трагично в существе своем. Цель творческого порыва — достижение иной жизни, иного мира, восхождение в бытии. Во всяком творческом акте есть абсолютная прибыль, прирост. Подобная суть бытия, совершающийся в нем прирост, достигнутая прибыль без всякой убыли говорят о творящем и творчестве. Творчество в мире возможно лишь потому, что мы творим. Человек обязан обогатить саму божественную жизнь. Творческий акт присущ лишь лицу как свободной и самостоятельной мощи. Творчество человека подобно творчеству Бога, не равно, не тождественно, но подобно. Человек не есть абсолютное и потому не может обладать абсолютной мощью. В своем творчестве человек связан с другими людьми и всем миром существ, но он не всесилен. Познание творческой эпохи — активное, не пассивное, оно предполагает творческое усилие и потому открывает творчество. Творческие порывы нового человека являются симптомом нарождения нового бытия и нового познания.

Н.А. Бердяев отмечает, что творчество неотрывно от свободы. Лишь свободный творит. Творчество рождается из свободы. Творчество необъяснимо. Творчество — тайна. Тайна творчества есть тайна свободы. Тайна свободы бездонна и неизъяснима тайна творчества.

«Творец может быть демоничен, и демонизм его может отпечатлеться на его творении. Но не может быть демонично великое творение, творческая ценность и породивший ее творческий экстаз. Я думаю, что в природе Леонардо да Винчи был демонический яд. Но в творческом акте сгорел демонизм Леонардо, претворился в иное, в свободное от «мира» бытие. В Джиоконде, в Вакхе, в Иоанне Крестителе просвечивает демонизм леонардовской природы. Но обречены ли сгореть в адском огне великие творения леонардовского гения? Нет, в этих творениях уже сгорело зло леонардовской природы, и демонизм его претворился в иное бытие, пройдя через творческий экстаз гения. В Джиоконде есть вечная красота, которая войдет в вечную божественную жизнь. Творческая жизнь есть жизнь вечная, а не тленная».

По словам Бердяева, творчество антагонистично, с одной стороны, совершенству человека, с другой — совершенству культуры. Лишь творческая религиозная эпоха, как полагает философ, выйдет из тисков личного совершенства и совершенства ценностей культуры.

Один из центральных моментов творчества — объяснение, как возникают новые идеи. Способность не проходить мимо случайностей, замечать их и давать им соответствующее истолкование — важная сторона творчества. Когда У. Гершель (1738—1822) в 1781 г. открыл планету Уран, оказалось, что многие астрономы уже наблюдали это небесное тело (не менее 200 зарегистрированных наблюдений), но выяснилось, что некоторые физики встречались с этим видом излучения и рассматривали его как помеху, из-за которой портятся фотографические пластинки.

Разумеется, случай благоприятствует подготовленному уму. Способность к научным открытиям проявляется у людей, с детства отличавшихся любознательностью и получивших такую подготовку и образование, которые не подавили умение видеть события и процессы под неожиданным углом зрения. Творчество — индивидуальный акт, глубоко личный, несомненно, подверженный влиянию предрассудков, предвзятых мнений. Критерии оценки нового в науке одинаковы для всех ученых мира. Новое открытие проверяется путем сопоставления его с уже известными, устоявшимися взглядами в науке. Одно из условий научного открытия — способность обращать внимание на странности, на необычные, пусть кажущиеся незначительными, события. Некоторые считают, что догадка всегда связана со слепой верой, отказом от критического суждения. Однако догадка может быть «дикой», сделанной «наугад», но она может быть основанной на глубоком размышлении.

Научное открытие периодического закона Д.И. Менделеева (1834— 1907), как показал в своих исследованиях академик Б.М. Кедров (1903—1985), было свидетельством творческого мышления. Необходимым условием этого прозрения был обширный фактический материал, который великий химик собирал около 15 лет. Фактической «преградой» к выявлению закона оказался способ субъективного отражения этого материала в сознании. По мнению самого Менделеева, в системе элементов им сопоставлялось лишь сходное, а не различное. И только мысль о сравнении химически более разных элементов по величине атомных весов привела к выделению «ключевого признака» — атомного веса.

Согласно А. Кестлеру (1905—1983), творческий потенциал проявляется в искусстве, науке и юморе. При одинаковой логической структуре этих проявлений (установление скрытых сходств и подобий) различна эмоциональная окраска творческого процесса. Комическое сравнение несет на себе печать агрессивности, поэтический образ окрашен сочувствием и восхищением, а научное рассуждение бесстрастно. Одинаковая структура творческого процесса обусловливает зыбкость границ между наукой и искусством. Математик говорит об «изящном решении», хирург — о «красивой операции», литературный критик о « двумерных персонажах».

Попытки связать творческую одаренность с таинственными явлениями психики предпринимались давно. Так, Е.П. Торренс (род. 1915) в числе особенностей творческой личности назвал «тягу к таинственному». Г. Мёрфи (1895—1979) написал две статьи о соотношении творческого потенциала и парапсихологических феноменов, в частности, привел исторические материалы, свидетельствующие о том, что Марк Твен, Гёте и Шуман обладали парапсихологическими способностями.

Главным условием творчества служит самотворчество. Поскольку человек — исток и смысл всякой творческой акции, то наиболее значимым творчеством можно считать самоактуализацию человека, его личностный рост. Творить себя — значит в каждом своем стремлении и в каждом поступке стремиться к максимуму выражения своей человечности — стремиться к максимально доступной тебе доле святости, добра и любви, постоянно стараться пребывать в бодрствующем состоянии предельной внимательности и открытости ко всему окружающему. Творчество — это не только особая деятельность, это прежде всего способ жизни. И тем не менее все перечисленные условия необходимы, но не достаточны, они не дают никакой гарантии тому, что человек может стать творцом или жить творчески. Пока существует человечество, творчество всегда будет самой таинственной и самой великой загадкой его бытия.

Игра тоже является формой деятельности. Но она также может служить модусом человеческого бытия. Было бы ошибкой сказать, что феномен игры не получил освещения в философской, культурологической, социологической, педагогической или психологической литературе. Список работ, посвященный различным аспектам игры, выглядит весьма основательно. «Однако до сих пор активно, много и многопланово изучаемая игра остается загадкой для понимания, недостаточно исследованным явлением социальной сферы. Представленная в разных формах, разная по содержанию, по характеру, позициям играющих, она проходит реально через всю жизнь человека. Игра ребенка, игра в театре артиста и зрителя, «игра» в ритуале, спортивная и игра в карты, деловая, компьютерная и игра военная, игра своей роли в общении дома, на работе — имеют разное содержание, структуру, смыслы и т.д. И все-таки есть нечто общее, что определяет единую природу игры как особого типа деятельности, как особого необходимого и важного в организации жизнедеятельности человека явления».

Многие европейские философы и психологи усматривают источник культуры в способности человека к игровой деятельности. Игра в этом смысле оказывается предпосылкой происхождения культуры. Различные версии такой концепции находим в творчестве Г. Гадамера, Е. Финка, Й. Хейзинги. В частности, Г. Гадамер (1900—2002) анализировал историю и культуру как своеобразную игру в стихии языка, внутри которой человек оказывается в радикально иной роли, нежели та, которую он способен нафантазировать.

Голландский историк культуры И. Хейзинга (1872—1945) в книге «Homo Ludens» (1983) отмечал, что многие животные любят играть. По его мнению, если проанализировать любую человеческую деятельность до самых пределов нашего познания, она покажется не более чем игрой. Вот почему автор считает, что человеческая культура возникает и развертывается в игре. Сама культура носит игровой характер. Игра рассматривается в книге не как биологическая функция, а как выявление культуры и анализируется на языке культурологического мышления.

Хейзинга считает, что игра старше культуры. Понятие культуры, как правило, сопряжено с человеческим сообществом. Человеческая цивилизация не добавила никакого существенного признака к общему понятию игры. Все основные черты игры уже присутствуют в игре животных. «Игра как таковая перешагивает рамки биологической или, во всяком случае, чисто физической деятельности. Игра — содержательная функция со многими гранями смысла».

Каждый, по мнению Хейзинги, кто обращается к анализу феномена игры, находит ее в культуре как заданную величину, существовавшую прежде самой культуры, сопровождающую и пронизывающую ее с самого начала до той фазы культуры, в которой живет сам. Важнейшие виды первоначальной деятельности человеческого общества переплетаются с игрой. Человечество все снова и снова творит рядом с миром природы второй, измышленный мир. В мифе и культе рождаются движущие силы культурной жизни.

Хейзинга делает допущение, что в игре мы имеем дело с функцией живого существа, которая в равной степени может быть детерминирована только биологически, только логически или только этически. Игра — это прежде всего свободная деятельность. Она не есть «обыденная» жизнь и жизнь как таковая. Все исследователи подчеркивают незаинтересованный характер игры. Она необходима индивиду как биологическая функция. А социуму нужна в силу заключенного в ней смысла, своей выразительной ценности.

Голландский историк культуры был убежден в том, что игра скорее, нежели труд, была формирующим элементом человеческой культуры. Раньше, чем изменять окружающую среду, человек сделал это в собственном воображении, в сфере игры. «Хейзинга оперирует широким понятием культуры. Она не сводится к духовной культуре, не исчерпывается ею, тем более не подразумевает преобладающей ориентации на культуру художественную. Хотя в силу глубокого идеализма в вопросах истории Хейзинга генезис культуры трактует односторонне, видя основу происхождения культурных форм во все времена в духовных чаяниях и иллюзиях человечества, в его идеалах и мечтах, тем не менее функционирующая культура рассматривается Хейзингой всегда, во все эпохи, как целое, система, в которой взаимодействуют все: экономика, политика, быт, нравы, искусство».

Понятное дело, уязвимость концепции Хейзинги не в идеализме как таковом. Правильно подчеркивая символический характер игровой деятельности, Хейзинга обходит главный вопрос культуроге-неза. Все животные обладают способностью к игре. Откуда же берется «тяга к игре»? Немецкий этнограф Л. Фробениус (1873—1928) отвергает истолкование этой тяги как врожденного инстинкта. Человек не только увлекается игрой, но создает также культуру. Другие живые существа таким даром почему-то не наделены.

Пытаясь решить эту проблему, Хейзинга отмечает, что архаическое общество играет так, как играет ребенок, как играют животные. Внутрь игры мало-помалу проникает значение священного акта. Вместе с тем, говоря о сакральной деятельности народов, нельзя ни на минуту упускать из виду феномен игры. «Как и откуда поднимались мы от низших форм религии к высшим? С диких и фантастических обрядов первобытных народов Африки, Австралии, Америки наш взор переходит к ведийскому культу жертвоприношения, уже беременному мудростью упанишад, к глубоко мистическим гомологиям египетской религии, к орфическим и элевсинским мистериям».

Когда Хейзинга говорит об игровом элементе культуры, он вовсе не подразумевает, что игры занимают важное место среди различных форм жизнедеятельности культуры. Не имеется в виду и то, что культура происходит из игры в результате эволюции. Не следует принимать концепцию Хейзинги в том смысле, что первоначальная игра преобразовалась в нечто, игрой уже не являющееся, и только теперь может быть названа культурой.

Культура возникает в форме игры. Вот исходная предпосылка названной концепции. Культура первоначально разыгрывается. Те виды деятельности, которые прямо направлены на удовлетворение жизненных потребностей (например, охота), в архаическом обществе предпочитают находить в себе игровую форму. Человеческое общежитие поднимается до супербиологических форм, придающих ему высшую ценность посредством игр. В этих играх, по мнению Хейзинги, общество выражает свое понимание жизни и мира.

«Стало быть, не следует понимать дело таким образом, что игра мало-помалу перестает или вдруг преобразуется в культуру, но скорее так, что культуре в ее начальных фазах свойственно нечто игровое, что представляется в формах и атмосфере игры. В этом дву-единстве культуры и игры игра является первичным, объективно воспринимаемым, конкретно определяемым фактом, в то время как культура есть всего лишь характеристика, которую наше историческое суждение привязывает к данному случаю».

В поступательном движении культуры гипотетическое исходное соотношение игры и не игры не остается неизменным. По словам Хейзинги, игровой момент в целом по мере развития культуры отступает на задний план. Он в основном растворяется, ассимилируется сакральной сферой, кристаллизуется в знании и в поэзии, в правосознании, в формах политической жизни. Тем не менее во все времена и всюду, в том числе и в формах высокоразвитой культуры, игровой инстинкт может вновь, как полагает голландский историк, проявиться в полную силу, вовлекая отдельную личность или массу людей в вихрь исполинской игры.

Концепция игрового генезиса культуры поддерживается в современной философии не только Хейзингой. Обратимся к работе известного феноменолога Э. Финка (1905—1975) «Основные феномены человеческого бытия». В типологии автора их пять — смерть, труд, господство, любовь и игра. Последний феномен столь же изначален, сколь остальные. Игра охватывает всю человеческую жизнь до самого основания и существенным образом определяет бытийный склад человека, а также способ понимания бытия человеком.

Игра, по мнению Финка, пронизывает другие основные феномены человеческого существования. Игра есть исключительная возможность человеческого бытия. Играть может только человек. Ни животное, ни Бог играть не могут. Лишь сущее, конечным образом отнесенное к всеобъемлющему универсуму и при этом пребывающее в промежутке между действительностью и возможностью, существует в игре.

Эти утверждения нуждаются в пояснении, поскольку они противоречат привычному жизненному опыту. «Каждый знает игру по своей собственной жизни, имеет представление об игре, знает игровое поведение ближних, бесчисленные формы игры, знает общественные игры, цирцеевские массовые представления, развлекательные игры и несколько более напряженные, менее легкие и привлекательные, нежели детские игры, игры взрослых; каждый знает об игровых элементах в сфере труда и политики, в общении полов друг с другом, игровые элементы почти во всех областях культуры».

Трактуя игру как основной феномен человеческого бытия, Финк выделяет ее значительные черты. Игра в его трактовке — это импульсивное, спонтанно протекающее вершение, окрыленное дей-ствование, подобное движению человеческого бытия в себе самом. Чем меньше мы сплетаем игру с прочими жизненными устремлениями, чем бесцельней игра, тем раньше мы находим в ней малое, но полное свое счастье. По мнению Финка, дионисийский дифирамб Ф. Ницше «Среди дочерей пустыни», зачастую недооцениваемый и неправильно толкуемый, воспевает как раз чары и оазисное счастье игры в пустыне и бессмысленности современного бытия.

Финк считает, что человек как человек играет, один среди всех существ. Игра есть фундаментальная особенность нашего существования, которую не может обойти вниманием никакая антропология. Следовало бы, утверждает автор, когда-нибудь собрать и сравнить игровые обычаи всех времени и народов, зарегистрировать и классифицировать огромное наследие объективированной фантазии, запечатленное в человеческих играх. Это была бы история «изобретений», совсем иных, нежели традиционные артефакты культуры, орудий труда, машин и оружия. Они (эти «изобретения») могут показаться менее полезными, но в то же время они чрезвычайно необходимы.

С игрой у Финка связано происхождение культуры, ибо без игры человеческое бытие погрузилось бы в растительное существование. По мнению Финка, человеческую игру сложно разграничить с тем, что в биолого-зоологическом исследовании поведения зовется игрой животных. Человек — природное создание, которое неустанно проводит границы, отделяет себя от природы. «Животное не знает игры фантазии как общения с возможностями, оно не играет, относя себя к воображаемой видимости»2. Поскольку для человека игра объемлет все, она и возвышает его над природным царством. Здесь возникает феномен культуры.

Психология игры представлена различными школами психоанализа, аналитической психологии, гештальтпсихологии, генетической эпистемологии Ж. Пиаже (1896—1980), различными течениями гуманистической психологии. Игра как объект изучения четко отделяется от других сфер деятельности и жизнедеятельности человека. Психологический анализ выявил ряд общих особенностей динамики игровых форм на жизненном пути личности, среди которых наиболее отчетливо проявились в игровых биографиях:
1) изменение количества и разнообразия (нарастание, а затем, начиная с подросткового возраста, снижение) игровых форм жизнедеятельности;
2) уменьшение по мере взросления времени, занятого игрой;
3) нарастание индивидуальных различий в игровых формах жизнедеятельности личности по мере взросления человека.

Игра имеет громадное значение для развития личности ребенка. В игре воссоздается общий смысл человеческого труда, норм и способов взаимоотношений людей. В ней в идеальной форме воспроизводится смысл человеческой деятельности и система тех отношений, в которые вступают взрослые люди в их реальной жизни1. Д.Б. Эльконин следующим образом определял значение игры для развития различных психических процессов ребенка:
• игра является той деятельностью, в которой происходит преодоление «познавательного эгоцентризма», недостаточной ограниченности своей точки зрения от других возможных;
• игра выступает как такая деятельность, в которой происходит формирование предпосылок к переходу умственных действий на новый, более высокий этап умственных действий на речь;
• в игре происходит существенная перестройка поведения ребенка — оно становится произвольным.

Одна из особенностей деловой игры состоит в том, что она может выступать в качестве имитационной схемы той ситуации в широком смысле (объекта, поля предметов, системы, процессов и т.п.), которая интересует специалистов2. При этом в качестве модели деловая игра обладает «знаковыми возможностями» широкого диапазона. Если употребление знаковых средств можно четко фиксировать (например, с помощью правил оперирования), то ограничивать и контролировать действия игроков значительно труднее. Отсюда проистекает относительная свобода поведения играющих. Перед ними выбор, свободный в некоторых пределах. Каждое решение игрока ограничивают прежде всего его собственные действия.

Другая особенность деловой игры в том, что в ней органично реализуются формы игрового сознания. Само по себе игровое сознание в плане серьезной деятельности дает немного. Однако в соединении с моделирующей функцией оно становится эффективным инструментом решения ряда деловых проблем и задач. В деловой игре можно создавать разнообразные ситуации, существенно отклоняющиеся от оригинала, но все же удовлетворяющие органической логике его существования. Это могут быть ситуации экстремальных режимов поведения системы, логически мыслимых, но необычных состояний и отношений, различные «предметные монстры» и уроды.

Как отмечает В.М. Розин (род. 1937), во многом искусство концептуализации деловой игры состоит в построении такой игровой реальности, в которой можно разыгрывать разнообразные конфликты и проблемы, относящиеся к данной деловой сфере. «Игра подразумевает одновременную реализацию (а не последовательную смену во времени) практического и условного поведения. Играющий должен одновременно и помнить, что он участвует в условной (не подлинной ситуации)... и не помнить этого... «действует» особая психическая установка играющего, который одновременно верит, и не верит в реальность разыгрываемого конфликта»1. Поскольку деловым играм часто присущ элемент состязательности и против играющего действует «противник», постольку можно утверждать, что игровой материал не пассивен, он изменяется, погружает играющего в новые ситуации, влияет на него.

Учебная деловая игра — это вариативная, динамично развивающаяся форма организации целенаправленного взаимодействия деятельности и общения всех ее участников при осуществлении педагогического руководства со стороны преподавателя. Сущность этой формы составляет взаимосвязь имитационного моделирования и ролевого поведения участников игры в процессе решения ими типовых профессиональных и учебных задач достаточно высокого уровня проблемности. «Деловая игра раскрывает личностный потенциал обучающегося: каждый участник может продиагностиро-вать свои собственные возможности в отдельности и в совместной деятельности с другими участниками. Студенты становятся творцами не только профессиональных ситуаций, но и «создателями» собственной личности. Они решают задачи самоуправления, ищут пути и средства оптимизации профессионального общения, выявляют свои недостатки и предпринимают меры по их устранению. В этом им помогает преподаватель».

Игра предметная — это детская игра с предметами человеческой материальной и духовной культуры, в которой ребенок использует их по прямому назначению.

Игра ролевая — совместная групповая игра, в которой ее участники распределяют, берут на себя и исполняют различные социальные роли: матери, отца, воспитателя, врача, ребенка, ученика и т.п.

Игра символическая — вид игры, в которой реальность воспроизводится в виде символов и знаков, а игровые действия выполняются в абстрактной символической форме. Игра детская, в которой ребенок воспроизводит сюжеты из событий реальной жизни людей, рассказов, сказок и т.п.

Источник: 
Гуревич П.С., Психология