Грамматические значения и грамматические категории

Самое общее противопоставление с точки зрения семантики — это деление значений на лексические и грамматические, хотя во многих языках эти два вида значений могут быть выражены в комплексе, в пределах одного слова. В таком случае носителем лексического значения является корень «в сотрудничестве» со словообразовательными морфемами. Грамматическое значение концентрируется в словоизменительных морфемах, но опять-таки при поддержке морфем словообразовательных. Получается, что эти последние (префиксы и суффиксы) — так сказать, слуги двух господ: они работают и на лексику, и на грамматику. Действительно, какой-нибудь суффикс -к- в слове ручка служит образованию нового слова. Но он же предопределяет, что это слово будет существительным, и притом женского рода, а это уже область грамматики...

Лексическое значение противопоставлено грамматическому, во-первых, тем, что оно более вещественно, более «предметно», в то время как грамматическому свойственна большая степень абстрактности, отвлеченности. Во-вторых (см. раздел 22), системность лексических значений неочевидна, не бросается в глаза. Грамматические же значения четко противопоставлены друг другу и взаимно обусловливаются. Так, словоформа рука в функции субъекта действия (Рука бойцов колоть устала) противопоставлена словоформе руку в функции объекта действия (Дай руку, товарищ!). И даже если они не находятся рядом в конкретном контексте (как тоже случается, ср.: Рука руку моет), они все равно соотносятся друг с другом в нашем сознании — «помнят» друг о друге, подразумевают друг друга. Именительный падеж выделяется только тогда, когда он противопоставлен какому-то иному (хотя бы одному) падежу. Но в русском языке словоформа именительного падежа рука противопоставлена также словоформе рукой (творительный падеж в значении орудия действия и др.), словоформе руке (дательный падеж в значении адресата действия) и т.д. И то же самое можно сказать о любой падежной форме: она образует целую сеть оппозиций с другими формами.

Конечно, есть языки, в которых система словоизменения — не такая богатая. В частности, имя существительное в современном английском языке имеет всего три морфологические формы. Единственное число здесь противопоставлено множественному (brother 'брат' — brothers 'братья', bee 'пчела' — bees 'пчелы', lamp 'лампа' — lamps 'лампы' и т.п.), а кроме того, в рамках единственного числа существует оппозиция общего падежа так называемому притяжательному падежу, ср.: bee 'пчела' — bees speed 'скорость пчелы' (показатель притяжательного падежа омонимичен показателю множественного числа). Других падежей в английском нет. Но при «бедной» системе словоизменения противопоставленность форм друг другу — еще более явная.

Итак, возьмем ли мы для примера отдельную флексию или целую словоформу, нетрудно убедиться: каждая грамматическая единица существует только «на фоне» себе подобных — других членов грамматической системы. Совокупность противопоставленных друг другу форм словоизменения называется парадигмой (от греческого корня paradeigma, означающего 'образец'). К примеру, парадигма русского слова Рука состоит из 12 словоформ: рука, руки, руке, руку, рукой, (о)руке,руки,рук,рукам,руки,руками, (о)руках. И не беда, что какие-то из этих единиц совпадают друг с другом (как в нашем случае именительный и винительный падежи во множественном числе): у них разные функции, и они сохраняют свою противопоставленность в системе. Подтверждением этому служит то, что у других слов данные формы будут различаться (ср.: подруги — подруг, братья — братьев и т.п.). Иными словами, как это видно на примере английских форм множественного числа и притяжательного падежа, в рамках парадигмы допустима частичная омонимия. Но сравнение и обобщение парадигм разных лексем позволяет нам построить парадигму целого класса слов — например, типа склонения или даже части речи. Таким образом, мы можем говорить о парадигме имени существительного, парадигме прилагательного, парадигме глагола и т.п.

Кроме того, обратим внимание на то, что среди флексий, образующих парадигму, полноправное место занимает так называемая нулевая морфема (нулевая флексия, 0) — «пустое место» , наделенное — на фоне своих соседей по парадигме — собственным значением (см. раздел 10). В данном случае это значение родительного падежа множественного числа (рук, деревень, армий), а также — для части существительных — еще и значение винительного падежа множественного числа (женщин, коз, судей). В иных же случаях другая (или, собственно, «третья», «четвертая» и т.д.) нулевая морфема может нести иное значение — именительного падежа единственного числа существительных мужского рода (стол, конь)* единственного числа повелительного наклонения глаголов (вынь, стой) и т.д. Как и среди любых других морфем, среди нулевых флексий случается омонимия.

Если сравнивать словоизменение конкретного слова с парадигмой целого класса слов (например, части речи), то естественно, что на фоне такого идеального «образца» отдельная лексема может оказаться ущербной, дефектной: в ее словоизменении может недоставать той или иной словоформы. Эти парадигмы так и называют — неполными, или ущербными. Например, в английском языке абсолютное большинство существительных приобретают форму множественного числа при помощи показателя -s (это мы уже видели: brothers, bees...). Но есть несколько слов, которые такой формы не образуют (sheep, deer, swine) — их парадигма оказывается неполной.

Особенно важно понятие неполной, или ущербной, парадигмы для языков с богатым словоизменением. В частности, в русском языке многие глаголы по тем или иным причинам не образуют отдельных форм лица, числа, времени, наклонения... В частности, трудно произвести форму 1-го лица единственного числа настоящего времени от глаголов сопеть, дудеть, шелестеть. Не образуют формы единственного числа глаголы толпиться, сбежаться, сгрудиться, поумирать, повскакивать и др. Не имеют форм повелительного наклонения лексемы вянуть, гнить, состоять, видеть, грезить, бредить и т.п. Многие существительные в русском языке употребляются только в единственном или, наоборот, только во множественном числе — ясно, что их парадигма тоже неполна. Примерами первых лексем могут служить нефть, золото, вред, дрожь, беготня, голод, спасение, детвора и др., примерами вторых — ножницы, сани, ворота, щи, прятки, хлопоты, белила...

В русской грамматике известен своего рода казус, когда слово существует в виде одной только словоформы, причем косвенного падежа: это форма щец, — например, в высказывании: Еще тарелочку щец! (Действительно, а как сказать в именительном падеже: Мне понравились ...щи? Но это другое, не уменьшительное существительное, и родительный падеж от него будет щей...)

На этом фоне несклоняемые существительные в русском языке выглядят антиподами: они просто лишены словоизменения как такового. (Конечно, можно было бы сказать, что у слов типа шоссе, алиби, рагу, казино есть полная парадигма, только все 12 ее членов выглядят одинаково, — но тогда само понятие парадигмы теряет всякий смысл...) Фактически же падеж этих существительных выражается при помощи их соседей по тексту: согласуемых прилагательных, управляющих глаголов, других существительных, с которыми данное слово находится в сочинительной связи, и т.п. Например, в высказывании У него твердое алиби слово алиби стоит в именительном падеже единственного числа, что мы узнаем, в частности, по форме определения твердое. Точно так же не составляет труда определить, что во фразе По скоростным шоссе мчатся современные автомобили словоформа шоссе имеет значение дательного падежа множественного числа: кроме эпитета скоростным, нам помогает в этом предлог по (мчаться по чему?)...

Парадигма слова может быть не только ущербной (если она включает в себя какие-то «незаполненные клеточки»), но и, наоборот, избыточной, — если для выражения какого-то грамматического значения существует несколько вариантов формы. Примерами таких вариантов в современном русском языке могут быть словоформы чтят и чтут, помахай и помаши, учители и учителя, рукой и рукою и т.п. Разумеется, в других языках — свои конкретные правила варьирования грамматических форм. Скажем, в польском языке названия лиц типа bohater 'герой', oficer 'офицер', biolog 'биолог' допускают двоякое образование форм множественного числа: bohaterowie и bohaterzy, oficerowie и oficerzy, biolo-gowie и biolodzy.

Через парадигмы в языке выражаются грамматические категории. Грамматическая категория — это система противопоставленных друг другу грамматических значений вместе с системой выражающих их формальных средств. Получается, что словоизменительные парадигмы состоят на службе у грамматических категорий. Скажем, грамматическая категория падежа находит свое выражение в совокупности падежных парадигм, грамматическая категория лица реализуется через парадигму личных окончаний глагола и т.д. В то же время — и это очень важно — грамматическая категория воплощается не только в морфологических (словоизменительных) парадигмах, но ив иных формальных средствах, — например, порядке слов, служебных словах, интонации и др.

К примеру, категория наклонения в русском языке имеет в своем распоряжении, кроме глагольных флексий, также некоторые служебные слова — частицу бы в сослагательном наклонении, частицы да, пусть, -ка в повелительном наклонении, различные интонационные рисунки в устной речи и т.п. Одно дело — сказать нейтральным, равномерно понижающимся тоном: Приди через полчаса — это просьба, выра-ясенная обычной формой повелительного наклонения. Другое дело — сказать с повышающейся интонацией: Приди ты через полчаса... (и меня бы здесь уже не было) — это предположение, условие. Данное различие в устной речи мы выражаем прежде всего (если не считать употребления местоимения ты) через интонацию.

В каждом языке обязательно есть свой набор грамматических категорий. В частности, русскому языку присущи такие грамматические категории, как род, число, падеж, лицо, время, наклонение, вид, залог, степени сравнения. Все они охватывают максимально широкий круг лексики (практически целую часть речи или даже несколько частей речи). И все они с необходимостью (обязательностью) используются при построении высказываний, поэтому воспринимаются носителями языка как естественные и даже единственно возможные. Однако тот же род или вид представляет существенные трудности, скажем, для англичанина, изучающего русский язык. Почему океан и ручей — мужского рода, река и заводь — женского, а озеро и море — среднего? В чем разница в смысле высказываний Саша мне этого не сказал (совершенный вид) и Саша мне этого не говорил (несовершенный вид)?..

Глубинная причина всех этих и подобных трудностей в том, что грамматические значения (и объединяющие их грамматические категории) слабо связаны с объективной действительностью. В отличие от лексических, грамматические значения в большей степени замыкаются на самих себе, ограничиваются рамками языка, служат «смазкой» для его механизмов. Поэтому-то «чужие» грамматические категории кажутся нам странными, необязательными, даже нелогичными. Вот как писал Дж. Пауэлл, один из исследователей туземных языков Северной Америки: «Индеец понка для того, чтобы сказать «человек убил кролика», должен выразиться: «человек, он, один, живой, стоя (в именительном падеже), нарочно убил, пустив стрелу, кролика, его, живого, сидящего (в винительном падеже)», ибо форма глагола «убить» для данного случая должна быть выбрана из числа нескольких форм. Глагол меняет свою форму... чтобы обозначить лицо, число, род, одушевленность или неодушевленность, положение (стояние, лежание, сидение) и падеж. Форма глагола выражает также, совершено ли действие убийства случайно или преднамеренно, совершено ли оно при помощи снаряда, и если при помощи снаряда, то какого именно...» (Цит. по: Леви-Брюлъ Л. Первобытное мышление. — М., 1930. — С. 96.). Однако при внимательном рассмотрении оказывается, что и в русском высказывании Человек убил кролика тоже выражено, что человек — это «он», «один», «мужского рода» и кролик тоже — «он», «один», «одушевленный»; и «субъектность» человека выражена именительным падежом, а «объектность» кролика — винительным (представим себе хоть на секунду обратные отношения: Человека убил кроликХ) Далее, в этом высказывании сообщается, что процесс убийства был, так сказать, разовым или кратким и закончился успешно (иначе было бы Человек убивал кролика)... Так что и русская фраза грамматически своеобразна. Во всяком случае, если взглянуть на нее глазами англичанина, то в ней тоже обнаружатся необязательные и «странные» значения — вроде упоминавшихся рода и вида. В английском же языке есть свои специфические категории, подлежащие обязательному выражению в речи, — такова, например, категория определенности/неопределенности имени. И русский, переводя данную фразу на английский, будет ломать голову над тем, с каким артиклем — определенным или неопределенным — употребить слово man 'человек* и rabbit 'кролик': A man / the man killed a rabbit / the rabbit?

Своеобразен не только набор грамматических категорий в каждом языке, но и их внутренняя структура. Единицы, составляющие грамматическую категорию, называются граммемами. Так, нам кажется совершенно естественным и логичным подразделение категории времени на три граммемы: настоящее, прошедшее и будущее время. Как уже говорилось, формы настоящего времени указывают на одновременность действия с моментом речи; формы прошедшего — на то, что действие предшествовало моменту речи, формы будущего — на то, что действие последует за моментом речи. Однако во многих европейских языках глагольных времен не три, а, скажем, пять или семь. И это заставляет нас усомниться или, по крайней мере, задуматься о преимуществах русской темпоральной (от лат. tempus 'время' — временной) системы. А собственно, три ли граммемы времени в русском языке? Рассмотрим следующие примеры.
Не мешай отцу: он пишет письмо.
Каждый абитуриент пишет сочинение по родному языку и литературе.
В июле 1834 года Пушкин пишет своей жене, что он закладывает имение отца.

Можно ли считать, что формы глагола писать в данных примерах представляют одно и то же грамматическое время? В первом случае речь идет о сиюминутном действии, совпадающем с моментом речи. Во втором — о действии, так сказать, вневременном (регулярно повторяющемся и т.п.). В третьем, несомненно, о конкретном событии, состоявшемся в историческом прошлом (такое значение называется «историческое настоящее»). Для англичанина или испанца это всё разные времена. Мы тоже достаточно хорошо чувствуем эту разницу в значениях. Но поскольку, как уже говорилось, грамматическая категория — не только противопоставленные друг другу значения, но также и система регулярных формальных противопоставлений, то придется признать: в русском языке формальных признаков для выражения данных смысловых различий недостает. Следовательно, настоящее время в русском языке остается все же единым (хотя и очень «емким») членом грамматической категории времени; то же можно отнести к другим глагольным временам — прошедшему и будущему.

Подытожим этот раздел сентенцией, хорошо знакомой лингвистам: языки различаются между собой не тем, что в них можно выразить, а тем, что в них легче (т.е. естественней) и обязательней выразить. А естественней и обязательней — это и значит в языке выразить грамматическим путем.

Источник: 
Норман Б.Ю. - Теория языка. Вводный курс, 2004