Драматическое раздвоение личности во сне

а) Тело
Если не считать сновидений продуктом инспирации, то остается допустить, что их сочиняем мы сами. Фантастичность и красота их не могут удержать нас от приписания нами себе такой творческой способности. Но во сне мы видим себя участниками драматически развивающихся событий, поэтому каждое сновидение может быть названо драматическим раздвоением я, и если нам кажется, что в нем ведется диалог, то это в сущности монолог.

Итак, в сновидениях мы оказываемся не только актерами и зрителями пьесы, разыгрываемой на их сцене. Как лирик черпает из недр своего существа краски, которыми он живописует природу, так поступает и сновидец. Но поэт творит только иллюзии, то есть он только преобразует уже данный ему предмет; сновидец же, черпающий из недр своего существа всю пьесу, творит галлюцинации. Сновидение соответствует душевному настроению сновидца и, как последнее, может или находиться в зависимости от бодрственной жизни сновидца, или возникнуть независимо от нее. Сновидение рисует перед нашим взором картины, находящиеся в удивительном соответствии с расположением нашего духа; каждое малейшее движение нашей души символизируется им точнейшим образом, и тем совершеннее, чем свободнее совершает свое течение во время нашего сна жизнь наших внутренних чувств, более или менее стесняемая во время нашего бодрствования.

Но это прекращение единства субъекта, это вытеснение во вне внутренних процессов возможно именно тогда, когда сознание относится к этим процессам не как к внутренним, когда оно не производит их, а получает их уже готовыми. Значит, здесь дело заключается в отношении этих процессов к нашему сознанию. Они же могут быть двоякого рода: телесные и духовные.

Из телесных изменений, совершающихся в организме, многие находятся под контролем сознания; растительные же процессы – сердцебиение, кровообращение, пищеварение, ассимилирование пищи и выделение из организма негодных веществ – от него независимы, поэтому и порождаемые ими ощущения выносятся сновидцем во вне в виде образов сновидения. Следовательно, когда происходит раздвоение субъекта на лица, то граница между произвольными и непроизвольными движениями должна служить, поскольку причиной этого раздвоения служат соматические изменения организма, поверхностью излома субъекта. Хотя во сне не существует произвольных движений, но, по-видимому, мы переносим и в жизнь во сне масштаб бодрственной жизни.

Что касается совершающихся в организме духовных процессов, то физиология учит, что каждая мысль вступает в сознание в виде готового результата, что процесс ее возникновения теряется в области бессознательного. Далее. Она учит, что всякое ощущение, всякое чувство наше сознается нами только под условием достижения им определенной интенсивности, что в противном случае оно остается неосознанным. Граничная линия между сознаваемыми и несознаваемыми мышлением и чувствованием называется психофизическим порогом; преступающие этот порог при достаточной своей интенсивности внутренние процессы делаются сознательными, прочие же остаются бессознательными. Следовательно, когда во время сновидения происходит раздвоение субъекта на лица, то психофизический порог должен служить, поскольку причиной раздвоения служат психические изменения организма, поверхностью излома субъекта.

Отсюда следует, что без психофизического порога, отделяющего произвольное сознательное от непроизвольного и бессознательного, было бы невозможно драматическое раздвоение, и наоборот: всякий раз, как наступает последнее, должны существовать сознательное и бессознательное, а субъект должен раздваиваться на лица по психофизическому порогу.

Нередко драматическое раздвоение происходит и во время бодрствования, а именно тогда, когда в наше сознание проникает в виде содержания галлюцинаций бессознательное. В состоянии сновидения, в сомнамбулизме и вообще во всех состояниях экстаза вместе с внутренним пробуждением внешнее, чувственное сознание сменяется внутренним; но последнее имеет границы, и потому опять-таки рядом с сознательным существует и бессознательное. Следовательно, и здесь оказываются в наличности оба фактора раздвоения, сознательное и бессознательное, с разграничивающим их психофизическим порогом, хотя сон и не оставляет порога бодрственного сознания в нормальном его положении, а перемещает его. Только благодаря взгляду, согласно которому субъект раздваивается по этому порогу, становятся понятными все виды жизни человека во сне. Дальнейшее исследование в этом направлении было бы уместно тем более, что область бессознательной жизни души не раз забрасывалась сором суеверия, и распад субъекта на лица часто принимался за реальную множественность субъектов.

Когда во сне, вследствие внешних или внутренних раздражений, в нашем сознании неизвестно откуда и как являются ощущения, короче, когда в наше сознание вступают ощущения из области бессознательного, к которой для спящего принадлежит и внешний мир, то это всякий раз служит для нас поводом к драматизированию ощущений, что доказывается вполне ясно опытами вызывания искусственных сновидений, произведенными, между прочим, Прейером. Спящий, которому была пущена им в лицо тонкая водяная пыль, сказал: "Пожалуйста, возьми дрожки, а то идет такой ужасный дождь". Когда ему подули в лицо, то он пожаловался на сквозной ветер и захотел узнать, затворено ли окно. Когда сильно позвонили ему под ухом, то он сказал: "Ведь ты перебьешь все стаканы!" и т. д.

Но сопровождающееся такой драматизацией раздвоение сновидящего субъекта обнаруживается еще яснее, когда ощущения доставляются ему его внутренними органами. Поводом к этому служат особенные болезненные состояния этих органов. Пока они здоровы и пока их отправления совершаются бессознательно, они не существуют для нас. Здоровый человек знает только из книжек, где находятся сердце, желудок, кишки и пр. Но если они в болезненном состоянии, то мы ощущаем их отправления, и тогда они вызывают у нас во время сна соответственные видения. Ван Эрк имел одну пациентку 18-летнюю девушку, которая, вследствие удушья, каждый раз при засыпании видела страшный сон, что ее покойная бабушка влезает к ней в окно и становится ей на грудь коленями, чтобы задушить ее.* И остающиеся неосознанными во время бодрствования наши похоти во сне вырываются на свободу и определяют совершаемые нами в сновидении поступки; это заметили еще древние, говорившие, что во сне мы безнравственнее, чем во время бодрствования.

По большей части сомнамбулизм находится в связи с болезненными состояниями человека; если принять это во внимание, то сделается еще очевиднее, что всякое раздвоение нашего я основывается на вынесении нами во вне наших внутренних состояний. Смотря по общему состоянию здоровья сомнамбул им кажется, что они или бродят по великолепным, усеянным цветами лугам, или по неровным, угрюмым местам. Первое соответствует соединенному с сомнамбулизмом ослаблению чувствительности, а следовательно, боли и таким образом объясняется чувством контраста; последнее же соответствует наличию известной, остающейся у сомнамбул от бодрственного состояния части их болезненного ощущения. Часто в сомнамбулизме имеет место и символическое воспроизведение внутренних состояний сомнамбул, так что они видят, например, только увядшие и дурно пахнущие цветы. Одна из сомнамбул Вернера постоянно видела в своем сне свежую розу, когда чувствовала себя хорошо, и с темной окраской и дурного запаха тюльпан, когда находилась в противоположном состоянии.

Если сценическая обстановка разыгрываемой на сцене сновидений сомнамбул пьесы обусловливается общим состоянием здоровья сомнамбул, то напротив, появление на ней действующих лиц наступает только с локализацией если и не скоропреходящих, то во всяком случае прерывающихся их болезненных ощущений. Особенно это имеет место в их спазматических состояниях. Тогда в сновидении являются ужасные человеческие фигуры, которые хотят связать больного, промежутки же более спокойного его состояния мотивируются деятельностью охраняющих и защищающих его духов-хранителей и руководителей. Такое олицетворение распространяется и на целебную силу организма сомнамбул, даже на целебную силу употребляемых ими лекарств.

Появление и исчезновение перед сомнамбулами руководителя довольно часто совпадает с появлением и исчезновением у них симптомов их болезни. У Магдалины Венгер спазмы сопровождались появлением руководителя, исчезавшего с наступлением облегчения ее болезни, причем она говорила, принимая причину за следствие, что ее руководитель унес с собой и ее припадки и что у нее не будет уже никаких спазм. Когда облегчение наступает не вполне, то между добрыми и злыми духами завязывается спор, что имеет место особенно в так называемом бесновании. В быстроте смены таких сцен выражается быстрота способности фантазии сомнамбул к олицетворению сменяющихся состояний их тела. Всякое ослабление их боли сейчас же приписывается ими дружественному существу, приносящему помощь и прогоняющему враждебного демона. Зельма видит в обыкновенном сне черного пса, называющего ей себя величайшим ее мучителем. Но в следующем затем сомнамбулическом сне она сама объясняет, что пес есть только символ ее спазм.** Таким образом, оказывается, что субъективное значение таких видений сомнамбул усматривается ими сейчас же, как только сознается ими различие двух их состояний. Так именно бывает и со всеми нами каждый раз по пробуждении от сна, когда мы признаем наши сновидения иллюзиями, между тем как во сне считаем их чистой действительностью: вера наша в их действительность исчезает с изменением нашего состояния. Конечно, это и послужило поводом к тому заблуждению, с которым постоянно встречаешься и теперь в учебниках физиологии, а именно, что сновидения считаются нами действительностью единственно потому, что во сне отсутствует сравнение видимого нами в нем с действительным. Это справедливо только отчасти. При наличии масштаба сравнения должен непременно исчезнуть обман, но его может и не быть и при отсутствии этого масштаба. Не только логически мыслимо, что сновидения могут сопровождаться сознанием их призрачности, иногда кратковременно и появляющимся на самом деле, но, по-видимому, v многих сновидцев это сознание существует постоянно. Оттого такие субъекты и могут управлять произвольно течением своих сновидений, например, бросаясь во сне с башни единственно с целью, чтобы посмотреть, что произойдет из этого.***

Итак, масштаб сравнения безусловно устраняет чувственный обман; он обыкновенно и является с наступлением нового состояния, то есть в данном случае со сменой сна бодрствованием. Что же касается самого сна, то хотя в нем и отсутствует этот масштаб, хотя в нем таким образом и находится в наличности conditio sine qua non обмана, то есть условие, без которого не наступает обмана, но чтобы в нем на самом деле имел место последний, для этого к такому чисто отрицательному условию должна присоединиться еще положительная причина, из которой проистекает обман. Эту-то положительную причину, которая, насколько мне известно, до сих пор еще не была открыта, мы, если хотим понять сущность сновидения, и должны теперь открыть. Но если мы примем во внимание предыдущее, то эту причину найдем очень скоро: она заключается в положении психофизического порога. В бодрственном состоянии, как и во всех видах жизни во сне, человек состоит как бы из двух половин. Все, что содержится в сознании бодрствующего или сновидящего человека, есть его я. Все же, что, преступая порог его сознания, входит в последнее из области бессознательного, считается им за не-я. Поэтому положение психофизического порога, разграничивающего сознательное и бессознательное, служит общей причиной как драматического раздвоения, так и обмана, в силу которого мы считаем наши сновидения действительностью. Это простирается так далеко, что раздвоение и обман наступают даже несмотря на наличность масштаба сравнения, что бывает именно в том случае, когда последний является, не сопровождаясь переменой состояния- От того-то у нас могут быть галлюцинации и наяву, причем мы смешиваем субъективные видения с объективными вещами, не будучи в состоянии отличить их друг от друга.

Часто оказывается, что во время сна наше я раздваивается не вполне, чем, без сомнения, надобно объяснить то загадочное явление, что иногда во сне мы видим одновременно два существа в одном лице. С другой стороны, может случиться и так, что прежнее раздвоение сменяется новым, то есть что через порог переступает новое восприятие и тогда созерцавшееся во сне лицо внезапно меняет свой образ или происходит смешение двух образов. Но при раздвоении субъекта психофизический порог служит всегда поверхностью излома: всякое перемещение его влечет за собой перемещение этой поверхности и появление новых образов.

В период выздоровления сомнамбул нередко их хранители и руководители объявляют им, что будут являться реже или на более короткое время или что не будут являться вовсе,* как это и должно быть при вынесении во вне субъективных состояний. То же самое надобно сказать и относительно внешних обстоятельств, при которых являются руководители. В этом смысле дело уясняют показания сомнамбулы Вернера. Он спросил у нее, какое влияние окажет на ее здоровье ее предполагаемое путешествие. Она ответила: "Так как тебя не будет, то, конечно, мой Альберт (руководитель) не будет находиться при мне; однако он будет являться ко мне и по возможности облегчать меня". Если отрешиться от мысли о драматическом раздвоении и перевести эти слова на физический язык, то сомнамбула сказала, что хотя она и не будет подвергаться магнетическому лечению, но что его последствия будут сказываться в будущем.

б) Дух
Во время сновидения и сомнамбулического сна выносятся во внешнее пространство и олицетворяются не одни состояния нашего тела. Драматическому раздвоению может подлежать и духовное наше я. Это явствует уже из того, что я наших сновидений может являться в различных формах: мы или сидим в партере и смотрим на чужую игру на сцене сновидения, или сами играем на этой сцене, или, наконец, бываем одновременно и актерами и зрителями. В первом случае в партере сидит внутренне пробуждающееся я сновидца, выносящее во вне ощущения, выплывающие из области его бессознательного; это я остается в роли пассивного воспринимателя того, что совершается на сцене сновидения, потому что совершающееся на ней столь же ему чуждо, сколь чуждо ему и его бессознательное, и продолжает относиться к нему объективно до тех пор, пока оно не коснется области его воли. Но это пассивное воспринимание и это объективное отношение прекращаются тотчас, как непрошено являющиеся сновидцу образы повлияют на его чувство и волю или начнут удаляться от него; тогда пребывающее убежденным в реальности созерцаемого сновидящее я не может уже оставаться равнодушным зрителем и, если можно так выразиться, вскакивает на сцену. Что касается сновидений третьего рода, то есть тех, которых мы бываем одновременно и зрителями, и актерами, то хотя в них тождество субъекта восстанавливается не вполне и оба лица остаются в раздельности, тем не менее зритель признает в актере своего двойника. Таким образом, здесь продолжает заявлять о себе внутреннее самосознание сновидца, отчего он и остается зрителем; но рядом с этим самосознанием существует мнимовнешнее сознание, вся внеположность которого состоит в том, что оно заимствует свое содержание из области бессознательного, отчего мы являемся в таких сновидениях и актерами.

Что раздвоение может совершаться и в интеллектуальной сфере сновидца, что, следовательно, психофизический порог во время сновидения не уничтожается (хотя до некоторой степени и перемещается) и что к раздвоению во сне приводят нас только являющиеся к нам из области бессознательного и выносимые нами во вне представления, это вполне ясно доказывается многими сновидениями. Но прежде обратимся к бодрственной жизни. Существуют некоторые интеллектуальные процессы, преимущественно перед всеми прочими указывающие на то, что в основании нашего мышления лежат бессознательные акты, в сознание же вступает только готовый конечный результат его. Особенно это имеет место в настоящем художественном творчестве, вообще при всяком проявлении гения и до некоторой степени каждый раз, как является на свет то, что называется у нас неожиданной мыслью, а у французов un apercu. Приведу относящиеся сюда слова Гартмана, под которыми я могу подписаться, сделав оговорку, что под бессознательным разумею не то, что разумеет Гартман, не мировую субстанцию, но индивидуальную метафизическую основу я. "Если бы выбор производился сознанием, – говорит он, – то сознание должно бы было обладать способностью видеть выбираемое при внутреннем своем свете, на что, как известно, оно не способно, так как из мрака бессознательного выходит только уже выбранное. Значит, если бы сознанию все-таки пришлось выбирать, то оно бродило бы в абсолютном мраке и потому могло бы сделать не целесообразный выбор, а случайную находку... Справедливость этого взгляда доказывается ассоциацией идей, имеет она место при абстрактном мышлении или в процессе чувственного представления и художественного сочетания. Чтобы в этих случаях последовал успех, для этого из сокровищницы памяти должно свободно явиться в надлежащее время представление; а сделать так, чтобы являющееся представление было надлежащим, может только бессознательное; все же ухищрения ума и всякая с его стороны помощь могут только облегчить бессознательному его труд, но никогда не могут избавить его от него".

"Простой и вместе подходящий пример, – продолжает Гартман, – представляет остроумие, занимающее середину между художественным творчеством и творчеством научным, так как последнее по большей части преследует художественную цель при помощи абстрактного материала. Всякая острая мысль называется на обычном языке неожиданной мыслью; конечно, ум может облегчить появление ее, упражнение в игре слов может живее запечатлеть в памяти материал и вообще укрепить память, на слова, а талант может сделать человека неистощимо остроумным; но, несмотря на все это, всякая неожиданная мысль, взятая в отдельности, есть дар свыше, и да будет известно даже записным острякам, что, если они пожелают выдавить из своей головы острое слово, то их талант сослужит им плохую службу, что тогда из их головы не выйдет ничего, кроме плоскости или заученного острого слова: ведь им известно очень хорошо, что для возбуждения остроумия бутылка вина представляет гораздо лучшее средство, чем умышленное напряжение ума".

Итак, вся легкокрылость и своенравная изменчивость образов сновидений основываются именно на том, что во сне ассоциация представлений не остается безжизненно абстрактной, а превращается в живое следование образов, и так как тот интеллектуальный процесс, в силу которого нам нечто приходит на мысль, совершается в области бессознательного, то он и должен принимать в сновидении форму драматического раздвоения. Это верно до такой степени, что когда в сновидении имеют место игра слов и остроумие, то острые слова, найденные без труда, влагаются в уста постороннего лица, а отысканные рассудочным путем остаются нашей собственностью. Босвель рассказывает в своем жизнеописании Джонсона, что последний вступил с явившимся ему во сне лицом в спор и досадовал, что его собеседник обнаруживает больше, чем он, остроумия. Здесь нет никакого чуда: спавший Джонсон раздвоился по порогу на два лица, одно из которых действовало с бессознательным талантом, а другое – с сознательной рефлексией, потому и имело неуспех.

Мори рассказывает, что однажды ему внезапно пришло на ум слово "Муссидан". Он знал, что это один из французских городов, но забыл, где именно он находится. Через некоторое время он повстречался во сне с каким-то незнакомым ему человеком, заявившим, что он из Муссидана. На вопрос сновидца, где находится этот город, незнакомец ответил, что это главный город департамента Дордони. Проснувшись, Мори вспомнил о своем сновидении, навел справки и, к крайнему своему удивлению, нашел, что лицо, беседовавшее с ним во сне, было более сведуще, чем он, в географии.
.
Студентам известны сновидения, в которых они, спустя уже много лет по окончании гимназического курса, присутствуют на выпускном экзамене и не могут отвечать на задаваемые им вопросы. Ван Генсен (Van Goens) рассказывает следующее: "Мне случилось, что я сижу на уроке латинского языка, что учитель задал перевести латинскую фразу, что я нахожусь в первом разряде и решился во что бы то ни стало держаться на этом месте. Но когда очередь отвечать дошла до меня, то я остался безгласным и тщетно ломал себе голову над поиском ответа. Между тем я заметил, что сидевший подле меня товарищ обнаруживает нетерпение быть спрошенным и что, следовательно, он может дать ответ. Мысль о необходимости уступить ему занимаемое мной место приводила меня в ярость, но я тщетно рылся в своей голове и никак не мог понять смысла заданной для перевода фразы. Наконец, учителя утомило ожидание ответа от меня, и он сказал моему соседу: теперь очередь за тобой. Спрошенный тотчас же объяснил смысл фразы, и это объяснение было так просто, что я никак не мог потом понять, почему я не дал ответа".

Загадка решается очень просто. Эти сновидения принадлежат к одной категории с теми, в которых вопрос ставится нами самими, а ответ на него дается другим лицом; и только тем, что этот ответ выплывает из области бессознательного, можно объяснить, почему он очень удивляет нас и всегда принимается нами за сообщение нам того, чего мы не знали.

И наяву часто бывает так, что мы тщетно вспоминаем какое-нибудь слово, приходящее нам на ум внезапно, без всякого с нашей стороны усилия, спустя уже несколько часов после того, как мы перестали о нем думать. Значит, в бодрственной жизни человека имеет место бессознательное, но в то же самое время целесообразное мышление, готовый результат которого только и вступает в сознание. Такое же мышление возможно и во сне, чем и объясняется факт исправления лунатиками во время их сна их письменных работ. Поэтому и во время сновидения может иметь место процесс бессознательного вспоминания, заключительный акт которого, после того как драматизировались предшествовавшие ему колебания и искания, является в таком случае в виде ответа постороннего лица. Такие колебания бывают и во время бодрствования, когда, например, мы говорим какое-нибудь слово и в тот же миг нам приходит мысль, что мы ошиблись. В этом случае мы наяву поправляем сами себя, тогда как во сне нас исправляет другой.

Часто мы досадуем или упрекаем себя за поступок, которого нельзя уже поправить, то такое внутреннее раздвоение выражается у нас иногда тем, что мы хлопаем себя по лбу, нередко присовокупляя нелестные для себя эпитеты, причем не лишено психологического интереса то, что в этом случае мы обращаемся к себе во втором лице, как будто дело идет о другом лице нашего субъекта.

Теперь уже нам не должно казаться странным, что при усиленном сомнамбулическом сне так часто происходит драматическое раздвоение и что сомнамбулы имеют в своем постоянном распоряжении руководителя, которого они вопрошают и от которого получают ответы. Литература сомнамбулизма полна сообщений об этом явлении. Но кто обратится еще к изучению беснования и сумасшествия, у того исчезнет всякое сомнение в том, что всегда драматическое раздвоение совершается по психофизическому порогу.

По-видимому, подобно тому как происходит умножение объекта в двух противостоящих зеркалах, так точно происходит умножение раздвоений нашего сознания и во сне. А именно. Случается, что во сне мы бываем одновременно и зрителями и актерами, причем возможны в свою очередь два случая: или зритель признает в актере своего двойника, или не признает. Случай двойничества совершенно отличен как от распада субъекта на различные лица, так и от того случая, когда мы на сцене сновидения замешиваемся в среду актеров и вместе с ними ведем действие, причем наш психический центр не остается в партере, то есть прекращается соединяющее различные сознания наших лиц сознание нашего субъекта.

Фолькельт приводит два сновидения, из которых, по-видимому, вытекает, по меньшей мере, возможность само-раздваивания я на сцене сновидения. Во сне он увидел, что он в страхе бегает по комнате и что в то же время его двойник с впалыми щеками катается по постели. При этом ему казалось, что его второе я отравилось и близко к смерти; но, несмотря на всю свою тревогу, он находился в таком состоянии, как если бы смерть этого его я не касалась его самого. А другу его приснилось, что он застал свою возлюбленную нежно целующуюся с каким-то мужчиной; в то время как он, исполненный гнева, хотел бросится на негодяя, он увидел, что целующийся мужчина он сам, почему и утешился мыслью, что ведь это он сам целует свою возлюбленную. Хотя оба эти сновидения доказывают существование двойничества при раздельности сознаний лиц, но они еще не доказывают существования сознания субъекта, так как в страхе бегающий по комнате не признает своего психического тождества с отравившимся, и хотя застающий на месте преступления свою возлюбленную признает свое тождество с преступником, но оба находятся на сцене сновидения. Значит, и в этих сновидениях сознание субъекта, который бы находился в партере и бездеятельно созерцал происходящее на сцене, отсутствует.

Через всю новейшую философию проходит красной нитью мысль, что без раздвоения невозможно самосознание. В нашем самосознании наше я является раздвоенным на я сущее и я ведающее. Содержание нашего самосознания исчерпывается следующими словами: знаю, что существую. Кажется, что это явление бодрственной жизни может быть объяснено только в том случае, если, подобно нам, придерживаясь аналогии с жизнью человека во сне, взять его таким, каково оно есть, и сказать, что и в самосознании бодрствующего человека происходит распад единого его субъекта на два лица, драматическое раздвоение его я, с той только разницей, что в этом случае отсутствует чувственный обман.

То, что во сне совершается драматическое раздвоение, имеет место немаловажное значение. Польза от такого открытия для философии не меньше той, какую доставляет астроному, например, открытие, что две звезды образуют двойное созвездие, имеющее общий, лежащий между этими звездами, центр тяготения, причем важность этого последнего открытия нисколько не умаляется тем, что вопрос о существовании третьей звезды, служащей относительно первых двух центральным солнцем, остается нерешенным.

в) Загадка о человеке
Быть может, кто-нибудь из читателей, прочитав последнюю главу, отнесется ко мне с порицанием за то, что я написал ее с такими подробностями, которые могут занять специалиста-психолога, но которые лишены общего интереса. Чтобы убедить его в противном и вместе вознаградить его за потраченный им труд, я должен показать, что из полученных результатов вытекают следствия, действительно имеющие очень большой общий интерес. Уже давно признано философией, что величайшую загадку природы представляет сам человек. Но на эту загадку, которая имеет для всех животрепещущий интерес и от решения которой, согласно Канту, зависит "истинное и непреходящее благо рода человеческого", полученные нами результаты бросают яркий свет.

Без сомнения, каждый согласится с тем, что драматическое раздвоение я во время сновидения – непреложный факт. Но из этого факта вытекают два важные следствия, которые могут, тем не менее, подлежать сом нению, что они получаются путем простого анализа этого факта.
1) Психологически возможно, что субъект состоит из двух лиц, не сознающих своего тождества ни между собой, ни с субъектом. Это утверждение отнюдь не ослабляется тем возражением, что сновидения представляют только иллюзии. Спору нет, что они – иллюзии; но сам психологический факт, способность нашего сознания пребывать в обмане, остается, несмотря на это, во всей своей силе; а из одного этого факта могут быть выведены следующие заключения. Что психологически не только возможно, но и действительно во сне, то, очевидно, возможно и вне его, ибо не может же то сознание, которое творит наши сновидения, изменить вполне свою природу, а равно и исчезнуть по нашем пробуждении; оно может только отойти в область бессознательного, бессознательного для человека бодрствующего. Солнце светит и тогда, когда оно скрывается от наших глаз за облака.

Если бы мы предположительно приняли, что факт раздвоения человека существует не только во сне, но и вне его, в действительности, и что вся разница между действительными фактами и фактами сновидения состоит только в том, что в первом случае отсутствует чувственный обман, то тогда наше чувственное личное сознание не исчерпывало бы для нас всего нашего существа, а освещало бы только некоторую его часть. Тогда рядом с этим чувственным сознанием, как бы нашим земным зрением, должно было бы существовать для нас другое личное сознание, не обнимаемое этим земным зрением, причем было бы даже возможно объемлющее и соединяющее оба сознания сознание субъекта, и мы уподобились бы вышеупомянутому двойному созвездию, с той только разницей, что одна из звезд такого созвездия была бы темна, но уподобились бы до такой степени, что и в сокровенной глубине нашего существа могло бы находиться еще центральное солнце.

Если же наше самосознание не исчерпывает нашего существа, то все старания наших физиологов, занимающихся психологией и наделяющих человека только земным зрением, решить загадку о человеке останутся тщетными. Физиологи не отрицают существования бессознательного, но они говорят, что оно бессознательно само по себе, а не только для нашего личного я. Но очевидно, что это утверждение нелогично, потому что человек, обладающий одним земным зрением, может делать утверждения только относительно того, что находится в поле этого зрения, но не относительно того, что лежит вне его. Если бы бессознательное было бы таковым само по себе, то, очевидно, оно не могло бы при драматическом раздвоении нашего я, являться сознательным, а тем более нельзя бы было объяснить себе того факта, что в сомнамбулизме пробуждается внутреннее, второе наше я, которое говорит о носителе земного зрения как о постороннем лице и именуется, в свою очередь, этим носителем "другим" или "другой".

Если захотят назвать это второе я душой, то против этого возразить почти нечего, если только не держаться ходячего понятия о душе, так как им отождествляется с сознанием души чувственное ее сознание, а значит, утверждается бессмертие нашего земного зрения, которое, однако, имеет такое маловажное значение, что мы смело можем его отдать в распоряжение материалистов-физиологов, от чего может пострадать, самое большее, одно из наших лиц, но не второе наше я и тем более не наш субъект.

В наши дни понятие о душе сделалось вообще чем-то мифическим, и наукой о душе занимаются люди, не признающие души. Но беспристрастное изучение сновидения поселяет уверенность в том, что непременно должно воскреснуть понятие о душе в высшей против прежнего форме, в виде понятия не о душе, диаметрально противоположной телу, но о душе с ним тождественной, хотя и тождественной только так, как тождественны лица сновидца во время сновидения. Физиологи отрицают существование души потому, что хотят объяснить человека монистически, в чем они вполне правы. Они хотят монизма, а не дуализма бессмертной души и смертного тела. Но подобно тому, как лица сновидца имеют в его субъекте общий центр, подобно тому, как дуализм двойного созвездия разрешается монистически в общем центре тяжести вращающихся вокруг этого центра его звезд, так точно имеют свой общий центр чувственное сознание и бессознательное, и такое учение о душе не дуалистично, но тоже монистично, так как оно считает человека единым.

Поэтому из факта драматического раздвоения сновидца вытекает с логической последовательностью заключение, что наука будущего вместо того, чтобы пожертвовать понятием о душе, увидит себя в необходимости поставить наряду с земным зрением и душой нечто еще третье, а именно дух, как объемлющее их сознание субъекта. Если бы теперь и нельзя было доказать существования этого чего-то третьего, то выведенное нами из факта раздвоения сновидца следствие до такой степени важно, что стоит только следовать намеченному уже здесь пути, чтобы прийти к решению загадки о человеке.

2) Психологически возможно, что два лица единого субъекта находятся в общении, не сознавая своего тождества. Это факт сновидения, который опять-таки, как психологический факт, нисколько не подрывается тем возражением, что сновидения представляют собой иллюзии. Конечно, они – иллюзии, но факт иллюзии отнюдь не иллюзия. Если во сне два лица единого субъекта могут относиться друг к другу, как друг другу чуждые, то существует логическая возможность того же самого явления и в бодрственной жизни: возможно, что наше второе я вступает с нами в общение, а мы не сознаем тождества его с нами.

Так как, согласно старинному правилу логики, не следует без нужды увеличивать числа объяснительных начал, то мы должны держаться принципа драматического раздвоения до тех пор, пока это допускают подлежащие объяснению явления. Прежде всего мы должны будем держаться его при изучении явлений жизни человека во сне; поэтому мы будем смотреть на всех руководителей и покровителей сомнамбул как на вполне субъективные видения, и именно до тех пор, пока они будут обнаруживать только признаки видений, имеющих место во сне, или же будем объяснять их возникновение драматическим раздвоением действительного человека, двойственностью его природы, и именно в том случае, когда они будут обнаруживать такие черты, которых никогда не обнаруживают такие видения. Возможность третьего объяснения, по которому руководитель представляет собой существующее в действительности третье лицо, то есть другой субъект, должна быть исключаема до тех пор, пока он не обнаружит таких черт, которые не могут быть объяснены двойственностью природы человека. Но этого случая нельзя допустить уже потому, что мы не знаем способностей нашего второго я, а потому и не знаем, что может быть ими объяснено, а что не может.

Значит, когда поэт Тассо утверждает о своих привидениях, что они не могут быть плодом одной его фантазии, так как то, что он узнал от них, превосходит его познания, то он совершенно прав; но отсюда еще не следует, что эти привидения были вдохновлявшими его посторонними субъектами; возможно еще третье объяснение, заключающееся в двойственности его природы, благодаря которой два лица его собственного субъекта драматически действовали друг на друга.

Чисто субъективные иллюзии имеют место при раздвоении, совершающемся в обыкновенном сне, например, во время происходящего в сновидении экзамена, на котором я не нахожу ответа, даваемого моим соседом. Это только драматизация воспоминания, почему и нельзя сказать, что здесь одно лицо не знает говоримого ему другим лицом в то время, как оно говорится; оно не знает говоримого ему только до тех пор, пока не заговорило другое лицо, но как только заговорило это лицо, оно начало уже вспоминать говоримое. Если бы сюда присоединилась еще одна черта, а именно, что я услышал бы такой ответ, содержание которого никогда не находилось в моем сознании и вообще не может быть им вмещено, то в таком случае мы были бы вынуждены объяснить такое раздвоение двойственностью природы человека и допустить, что вследствие перемещения во сне моего психофизического порога некоторая часть моего бессознательного прибавилась к моему нормальному я. Перемещение порога непосредственно влечет за собой приращение нового чувства или, по крайней мере, усиление нормальной восприимчивости, вследствие чего и без всякого вопроса у сновидца могут явиться новые познания. Это часто имеет место в сомнамбулизме. Например, Рихард Гервитц* обнаруживал в магнетическом сне удивительные способности, но он всегда драматически переносил их на черного человечка, которого он, казалось ему, видел. Если какое-нибудь новое лицо переступало порог его дома, то он узнавал об этом от своего человечка; если он признавал для себя пользу за каким-нибудь лекарственным веществом, то это потому, что так сказал ему его же человечек; когда же он не знал чего-нибудь, то говорил, что его человечек-его второе я, ушел от него; вообще такое колебательное движение своего психического порога он выражал словами, что его человечек наставляет его только тогда, "когда бывает в хорошем расположении духа".

Значит, драматическое раздвоение я кладет густую макулатуру на половину всех историй о духах, объясняя их нашей способностью выносить во вне и олицетворять наши субъективные состояния. Далее. Если бы раздвоение я, то есть распад субъекта на два лица не только происходил во сне, но и служил бы метафизической формулой объяснения человека, то такой же макулатуре подверглась бы и большая часть остальных историй о духах, причем дух ничуть не пострадал бы от этого, а именно – наш собственный дух, существование которого как раз и доказывается всеми нашими способностями, несовместимыми с нашим земным зрением и обнаруживающимися только при драматическом раздвоении нашего я.

Доказанное вместе с выводом первого следствия существование души приводит к дальнейшему вопросу: насколько такая душа превышает своим объемом душу, сознаваемую нами, или как велика несознаваемая нами часть нашей души? Но этого мы не знаем, хотя и можно показать, что душа наша больше, далеко больше нашего о ней сознания. Дело в том, что мы должны различать троякого рода сознание: наше чувственное сознание, сознание нашей души и оставшееся для нас вопросом сознание нашего субъекта. Если бы мы представили себе эти сознания в виде содержащихся друг в друге кругов, из коих наименьший представлял бы чувственное сознание, средний – сознание души, а наибольший – сознание субъекта, то окружность наименьшего круга была бы психофизическим порогом. Хотя с перемещением последнего (в экстатических состояниях, во сне, сомнамбулизме, высоком сне, мнимой смерти и пр.) центр наименьшего круга постепенно меркнет, то есть постепенно ослабевает чувственное сознание, но окружность круга, освещаемого нашим сознанием, постепенно приближается к окружности среднего круга, то есть постепенно освещается область так называемого бессознательного. Уже в обыкновенном сне омрачается сфера нашего чувственного я; в магнетическом же сне свет нашего сознания так удаляется от наименьшего круга в сторону среднего, что сомнамбулы говорят уже о своем чувственном я – о наименьшем круге, только в третьем лице. Это происходит также у сумасшедших, почему и выражается на обыденном языке словами: он не в своем уме, он сошел с ума. Понятно, что имеющее при этом место содержание сознания сохраняет свою полную реальность и тогда, когда оно драматически переносится на другое лицо. Но мы не знаем такого вида экстаза, при котором свет нашего сознания достигал бы окружности внешнего круга, что легко себе объяснить. Нет такого соединенного с экстазом сна, который не сопровождался бы хоть какими-нибудь видениями; так как наступление видений основывается на драматическом раздвоении, а последнее возможно только тогда, когда есть в наличности сознательное, бессознательное и разделяющий их психофизический порог, то из этого следует, что в основании видений должен лежать наш собственный, несознаваемый нами дух, с которым мы при драматическом раздвоении и вступаем в общение; следовательно, наше сознание никогда не освещает всего внешнего круга; некоторая его часть всегда остается неосвещенной.

Вот причина того, что постепенно усиливающееся с углублением сна перемещение порога сознания ведет за собой умножение раздвоений нашего я, то есть выводит на сцену сновидения все новые образы, причем находившиеся на ней прежде с нее не удаляются. По этой же причине происходит и во время кризисов сомнамбул умножение являющихся им в них образов. Вот что рассказывает Бревдель о сомнамбуле Гене: "То или другое число являющихся Гене ангелов, определяющее у нее различные стадии ее ясновидения, представляет отличительный признак и выражение этих стадий; в обыкновенном сне число ее духов-покровителей бывает незначительно, в повышенных видах его число их колеблется между шестью и десятью, в высоком же сне оно доходит до шестнадцати".* Очевидно, что это-следствие постепенного углубления сна, углубления, вместе с которым бессознательное постепенно выдвигается из-под порога и множит таким образом олицетворения. Подобного же рода перемещение порога сознания часто наблюдается и у сумасшедших.

Буамон сообщает о своих пациентах, что нередко они разговаривают с тремя, даже двенадцатью и пятнадцатью невидимыми лицами; а когда он прибавляет при этом, что такие сумасшедшие понимают слышимую ими иностранную речь тем лучше, чем свободнее они говорят на языке, на котором произносится она, и тем хуже, чем хуже они говорят на нем, то рассеивается всякое сомнение в том, что являвшиеся его больным видения представляют продукт распада их собственного субъекта.

Но если и на высших ступенях нашего экстаза наше сознание не освещает всего нашего существа, так что некоторая часть нашего бессознательного, освещение которого может производить все новые раздвоения, всегда остается не освещенной, то человек представляет бездонный океан. Кто хочет объяснять видения помимо драматического раздвоения, тот ставит себя в необходимость объявить человека двойственным существом, стоящим одной ногой на земле, а другой – в царстве сообщающихся с ним духов. Если же он будет объяснять видения при помощи драматического раздвоения, то хотя и тогда человек будет для него двойственным существом, но таким, обе половины которого должны иметь общий корень. Путем изучения этих видений знание находящейся по ту сторону психофизического порога половины нашего существа поставит науке будущего задачу трансцендентально-психологическую, решение которой не потребует от науки отречения ни от монизма, ни от учения о законосообразности явлений.

Источник: 
Дюпрель Карл, Загадочность человеческого существа
Темы: