Зависимость правосознания от культурного контекста — это малоизученная область. Исследования, проведенные для ее изучения, отличаются описательным характером и наличием предположительных объяснений полученных результатов. Поскольку «культурный контекст» — понятие слишком объемное для того, чтобы быть адекватно операционализируемым в исследовании, оно часто используется для объяснения полученных результатов. Эмпирическая часть такого исследования строится по следующей схеме: выбираются две или больше стран, представители которых могут принять участие в исследовании. Все респонденты заполняют одинаковый набор методик, иногда прошедший стадию культурной адаптации, а иногда — нет. После этого результаты, полученные в разных странах, сравниваются, и на основе этого сравнения делается вывод о подобии или различии правосознания представителей разных групп.
Выявленные «межкультурные» различия объясняются особенностями воспитания и обучения, литературы, межличностного взаимодействия, политической системы и т.д. двух разных стран. Например, особенности правосознания российского гражданина середины 90-х годов объяснялись политическим режимом, господствующим в стране на протяжении предыдущих десятилетий. Согласно этому объяснению, политическая ситуация, существовавшая в России на протяжении нескольких десятков лет, является одним из главных факторов формирования представлений людей о праве. По мнению авторов объяснения, разрыв между идеологией и реальной жизнью приводил к разрыву между правом и нравственностью, появлению двойной морали, неуважению к закону. Люди стали бояться стать жертвой преступления и согласились на достижение безопасности ценой репрессий и нарушения прав личности. Отсюда неумение защищать свои права и, как следствие, чувство незащищенности перед государством и преступностью.
В последнее время для изучения особенностей правосознания российских граждан было проведено три межкультурных исследования. В одном из них сравнивались аттитюды к закону и правовой системе у американских и российских граждан (Трушков, 1995), а в двух других — система социальных представлений о праве (Курильски-Ожвэн, Арутюнян, Здравомыслова, 1996) и преступлении (Гулевич, 2003) у русских и французских респондентов. В первом исследовании использовались стандартизованные опросники, во втором — две модификации метода ассоциаций, а в третьем — открытые вопросы и ранжирование. В этих исследованиях были получены результаты, касающиеся межкультурных различий отношения к закону, преступлению, вине и наказанию.
Российская специфика аттитюдов к закону ярко проявилась при сравнении российских граждан, с одной стороны, и французов и американцев — с другой. В частности, результаты показали, что:
- в правовом сознании российских граждан понятие «справедливость» занимает более важное место, чем в сознании жителей Франции (Курильски-Ожвэн, Арутюнян, Здраво-мыслова, 1996);
- для французов закон — это правило, которому надо следовать, руководящая сила, а для русских — правило, которое не надо нарушать, граница, отделяющая зерна от плевел ( Ку-рильски-Ожвэн, Арутюнян, Здравомыслова, 1996);
- американцы рассматривают закон как средство защиты отдельного человека, а русские — государства ( Трушков, 1995);
- американцы рассматривают закон как стандарт поведения большинства. Они считают, что закон создан обществом и индивид может влиять на него через государственные институты. Русские рассматривают закон в качестве установленного стандарта поведения, который принимается меньшинством. Они признают необходимость закона, но считают, что в настоящем виде он не отражает общественное мнение ( Трушков, 1995);
- мотивация соблюдения закона у американцев рациональна, основана на разумных началах. У русских же — аффективная легитимация, основанная на вере, которая подвержена ситуативным влияниям. При таком отношении подчинение происходит не на основе сознательного принятия принципов, а в силу эмоционально-ценностного отношения к закону и правовым санкциям.
Российская специфика аттитюдов к преступлению связана, во-первых, с тем, что для русских преступление — это переход Рубикона, шаг, вызывающий моральное осуждение, а для французов — только нарушение правила, не вызывающее столь негативного отношения. Это выражается в том, что для французских респондентов совершение преступления связано, прежде всего, с нарушением закона, тогда как для русских значимым свойством преступления является нарушение моральных норм. Кроме того, русские студенты в большей степени, чем французские при определении «преступности» поступка учитывают намеренность поведения нарушителя.
Во-вторых, для французских респондентов более важным, чем для русских, оказывается такое свойство преступления, как нарушение прав жертвы. С этой особенностью косвенно связано признание ими в качестве наиболее типичных преступлений — преступлений против личности, а не против государства или общества, что подчеркивается, во-первых, относительной неважностью для французских респондентов экономических и должностных преступлений, преступлений против государства, а также относительно редким упоминанием такого критерия отнесения поступка к разряду преступлений, как «большое количество жертв». Кроме того, большее внимание к преступлениям против личности связано с частым упоминанием французскими студентами таких преступлений, как использование пыток и применение физического насилия по отношению к человеку, не приводящие к смерти последнего, педофилия, унижение и оскорбление человеческого достоинства.
Российских граждан отличает и особое понимание вины. Для французов вина «безличностна», о ней говорят абстрактно, не упоминая жертву. Русские респонденты рассматривают вину в контексте личностных отношений, как «вину перед кем-то», состояние, приводящее к раскаянию ( Курильски-Ожвэн, Арутюнян, Здравомыслова, 1996).
Специфика аттитюдов российских граждан к наказанию проявляется в том, что для русских справедливость в суде означает наказание виновного (обвинительный уклон), а для французов — это выбор между признанием вины и оправданием невиновного.
Одна из основных проблем построения и проведения межкультурного исследования заключается в выборе культур-участников.
Довольно часто культуры выбираются либо случайно, в соответствии с возможностями исследователей, либо в соответствии с их принадлежностью к типу «коллективистских» или «индивидуалистских». Во втором случае, как правило, берется одна страна с «индивидуалистской» культурой, например США, и одна — с «коллективистской», например Китай. В этом случае полученные различия интерпретируются в соответствии с «индивидуальностью—коллективностью» культуры.
Однако применительно к правосознанию разделение культур на «коллективистские» и «индивидуалистские» вряд ли эффективно. Непонятно, какие именно параметры правосознания должны изменяться в зависимости от принадлежности исследуемой культуры к одному из указанных типов. Поэтому при построении межкультурного исследования в области правосознания вопрос о выборе культур как никогда актуален.
Другая проблема проведения межкультурных исследований, в том числе в области правосознания, связана с адаптацией методик. Это касается, в основном, опросников, стандартизированных на представителях только одной культуры, но использующихся для изучения особенностей представителей всех задействованных культур.
Изучение правовой социализации и ее институтов — это только один из аспектов исследования правосознания. Другой аспект связан с изучением не динамики, а наличного состояния правосознания.