Я-духовное

Абрахам Маслоу писал: «Человек рождается с гуманоидными потребностями, потребностями в добре, нравственности, доброжелательности. Они составляют ядро человека». На наш взгляд, у основной массы людей «Я-духовное» не занимает большого пространства, но у любой личности, которая имеет сознание, «Я-духовное» существует. Ядро «Я-духовного» — базовые экзистенции, интимные, сакральные смыслы, которые касаются стержневых проблем бытия.

На наш взгляд, интегративным центром «духовного Эго» является смысл жизни.

С точки зрения экзистенциальной психологии, существует четыре основных экзистенциальных проблемы, связанных с так называемыми «конечными данностями»: смерть, свобода, одиночество, бессмысленность. Смерть (и страх смерти как неизбежно вытекающее переживание, чувство) есть самая осознаваемая конечная данность. Основной экзистенциальный конфликт любого человека — это противостояние между осознанием неизбежности смерти и желанием продолжать жить.

Данность смерти и конфликт жизнь — смерть во все времена были основной темой философских размышлений, практик инициации, религиозного сознания и пр., и пр. (Эрос — Танатос, либидо — мортидо, инстинкт сохранения индивида — инстинкт сохранения вида и т.п.). С точки зрения возрастного развития индивида, яркое осознание своей смертности (конечности) возникает в жизни три раза: в 6 — 7 лет (когда ребенок, как правило, впервые сталкивается с понятием «смерть», но не переносит это понятие на себя самого: люди могут умирать), 13—14 лет (пик пубертатного кризиса, когда возникает новый этап осознания смерти: люди умирают, и я могу умереть), 45 — 55 лет (кризис второй половины жизни, когда эта данность все ближе и возникает новый этап осознания своей конечности: все люди умирают, и я скоро умру).

Страх смерти является самым основным и сильным страхом, который может вообще испытать человек, но он же дает мощный толчок внутреннему развитию. В истории мы знаем множество случаев, когда пиковое переживание смерти (переживание клинической смерти, реальной возможности умереть или сильное присоединение к смерти близкого человека) может сразу «выбросить» человека на абсолютно иной и гораздо более высокий уровень внутреннего развития.

Страх смерти, являясь первичным и самым сильным источником постоянной экзистенциальной тревоги, может стать как самым сильным катализатором внутреннего развития личности, так и причиной социального падения или тяжелой психопатологии. Смерть как базовая конечность порождает три остальных экзистенциальных проблемы.

Во-первых, это свобода. Вопрос стоит так: если человек смертен, то можно ли вообще говорить о какой бы то ни было свободе (или наоборот — человек свободен вообще и от всего, поскольку он смертен). Возникает психодинамическое противостояние: любой человек (сознательно или бессознательно) стремится к большей свободе, стремясь получить максимальную свободу (в частности через деньги, власть, секс и т.п.) и одновременно «понимает», что свобода — это хаос.

Столкновение с хаосом невыносимо, и человек начинает метаться, пытаясь найти золотую середину между свободой — хаосом и несвободой —структурой. При этом потребности в свободе и структуре (несвободе) одинаково сильны. И снова человек вынужден искать нетривиальное, только свое решение, то есть снова сделать выбор, которого нет.

Понятие экзистенциальной свободы, баланс между свободой и несвободой порождает осознавание таких глубинных психологических структур, как ответственность, воля, активность, решение, выбор, плата за выбор, экзистенциальная вина). Балансирование между хаосом (ассоциативный ряд хаос — ужас — смерть...) и порядком (структурой) есть развитие личности.

Осознавание своей свободы — несвободы неизбежно приводит к осознанию второго великого вопроса — одиночества, изоляции от всех других. Но изоляция не значит изолированность. Здоровое чувство одиночества — признак силы, автономности и зрелости.

Одиночество — остров, на котором человек делает свой первый вздох и неизбежно сделает последний выдох. В некотором смысле это единственная Родина человека.

Экзистенциальный конфликт возникает между осознаваемой абсолютной изоляцией (человек изначально и бесконечно одинок в мире) и одной из самых сильных потребностей — потребностью в контакте с другими. Экзистенциальная изоляция является основанием для развития (осознавания, борьбы и т.п.) межличностной изоляции, то есть одиночества среди людей, и внутриличностной изоляции, то есть изоляции различных частей личности друг от друга, что в крайнем случае может привести к синдрому деперсонализации.

Процесс роста есть процесс постоянной сепарации, отделения (от матери, от родителей, от зависимостей и пр.). Следовательно, положительный момент дезинтеграции, вызванной изоляцией, заключается в формировании автономии, независимости, самоконтроля, индивидуации, самоуправления, самоответственности, то есть всех характерных психологических особенностей истинно взрослой личности.

Одиночество — это плата за взрослость, зрелость, реализованность. И снова обострение переживания экзистенциального одиночества совпадает с определенными возрастными зонами: все тот же пубертат, кризис самоопределения 29 — 33, кризис середины жизни. Значит, человек, не испытавший одиночества по отношению к другим людям, не может понастоящему любить, быть привязанным. Так, в слове радость и страдание один корень — «рад», следовательно тот, кто не умеет радоваться, не умеет и страдать, и сострадать.

Из всех трех экзистенциальных проблем (конечности, свободы, одиночества) логично вытекает последняя экзистенциальная проблема: проблема бессмысленности (то есть страх потери всех смыслов). Действительно, если все равно умирать, то какой смысл что бы то ни было делать? И.Ялом в своей книге «Экзистенциальная психотерапия» приводит цитату из предсмертной записки самоубийцы. Более четко, емко и эмоционально понятно сказать невозможно: «Представьте себе группу счастливых идиотов, занятых работой. Они таскают кирпичи в чистом поле. Как только они сложат кирпичи на одном конце поля, сразу начинают переносить их на противоположный конец. Это продолжается без остановки, и каждый день, год за годом они делают одно и то же. Однажды один из идиотов останавливается достаточно надолго, чтобы задуматься о том, что он делает. Он хочет знать, какова цель перетаскивания кирпичей. И с этого момента он уже не так сильно, как раньше, доволен своим занятием. Я идиот, который хочет знать, зачем он таскает кирпичи».

Смысл жизни является системообразующим, интегративным фактором деятельности человека в каждый период развития. Вне сомнения, о смысле существования человек задумывается в переломные моменты жизни, то есть кризисные, но они различаются по тому предикату, который стоит перед словом «смысл». Если в пубертате это «поиск смыслов» («искать»), в кризисе самоопределения «поиск новых смыслов» («обновлять, заменять»), то в кризисе второй половины жизни «потеря смыслов» («потерять»). Поэтому для многих людей кризис середины жизни является вызовом силе личности, его способности обнаружить высшие смыслы бытия.

Нет человека, которого эта проблема хоть один раз в жизни не волновала бы. При этом большинство людей начинает (в целях защиты) подменять «смысл» «целью», что совсем не одно и то же.

Жизнь человека есть его взаимодействие с постоянно присутствующим внутренним конфликтом, который обусловлен конфронтацией индивидуума с данностью существования. Это те особенности жизни вообще, которые никто не может изменить. Таким образом, основная задача — научиться с ними жить.

На каждом новом этапе внутреннего развития с неизбежностью снова и снова возникает этот конфликт, и человек должен его снова и снова решать (так как его нельзя разрешить). Это и есть путь внутреннего развития, становления и роста личности. Процесс подобного роста, естественно, не идет совершенно независимо от внешнего, реального, бытийного мира.

Ядром процесса индивидуации является глубинная рефлексия, осознавания себя каждый раз на все более глубоких уровнях. Катализатором процесса рефлексии часто служит экстремальный опыт. Согласно многим концептуальным положениям гуманистической, экзистенциальной и трансперсональной психологии (К. Юнг, А. Маслоу, К. Роджерс, Р. Ассаджиоли, И. Ялом), процесс развития индивидуума есть постоянное движение с одного уровня развития сознания на следующий. Этот процесс идет неравномерно.

Есть периоды, когда все спокойно и понятно. Если представить метафору человеческой жизни как прохождение снизу вверх по многоэтажному зданию, то приблизительно это будет выглядеть следующим образом. Человек находится на первом этаже, он там живет. Со временем ему становится там все понятно, привычно, не опасно, знакомо и т.п. То есть он может по этому этажу ходить с закрытыми глазами. Так как согласно гуманистической психологии индивидуум находится в постоянном развитии, то человеку, говоря простым языком, становится скучно, «хочется чего-то нового», и человек начинает медленно подниматься в воздух к потолку. Вначале он не замечает своего подъема, все как всегда, сегодня как вчера, но в какой-то момент, он вдруг обнаруживает, что упирается головой в потолок. И мгновенно возникают вопросы: где я, кто я, зачем я здесь, как я здесь оказался, что делать дальше. То есть возникают классические экзистенциальные вопросы, на которые каждый должен сам искать ответы (другого варианта просто не существует в природе). И в этот момент человек понимает, что потолок надо пробить головой, это может быть больно. Но всегда есть выбор: двигаться дальше (страшно, неизвестно, интересно, ново) или вернуться назад (не опасно, знакомо, привычно, понятно, не больно, но скучно).

Проблемы экзистенционального ядра разрешаются личностью на каком-то этапе и в каком-то приближении, но в сущности они неразрешимы, это проблемы абсурда человеческого существования — великой тоски бытия. Человек мало обращается в духовные области, потому что "он сталкивается с экзистенциальными проблемами. Когда он их разрешает, некоторым образом структурируя пустоту, он понимает, что сделал нечто важное для себя. Но затем оказывается, что колосс на глиняных ногах и то, что казалось незыблемым, понятным, рушится, и опять пустота и тошнота.

Проблемы экзистенции сами по себе абсурдны и неразрешимы в пределах Логоса. В этом смысле «духовное Эго» всегда является попыткой превозмочь абсурд.

Одновременно мы должны хорошо представлять, что часто не только малые группы, но и целые страты населения вовлечены в духовный поиск и именно духовная идентификация является основным интегративным образованием и смыслодеятельностным содержанием активности. Мне иногда кажется, что человечество есть нечто, что хочет найти предел и смысл, и миллиарды людей вопиют о понимании.

И вроде бы экзистенциальные проблемы разрешаются во время пиковых, запредельных, сакральных, нуминозных переживаний, имеющих глубоко интимный, непередаваемый характер, но и их смывают воды реки жизни, и стоишь ты нагой перед бытием.

У личности в «духовном Эго» существует огромное количество смыслов, которые касаются духовного совершенства и самосовершенствования. И мы еще основательно обсудим эти вопросы в следующих главах книги.

Без сомнений, человеческая этика, моральные ценности, представления о добре и зле как высших категориях о бытии в мире находятся в «Я-духовном». Моральные ценности ориентируют человека в его чувствах, мышлении и поведении. Духовные ценности направляют, корректируют волеизъявление человека.

Мы не согласны с тем, что мораль едина. Но несомненно, что многие моральные ценности и требования являются универсальными. В этом смысле христианские добродетели, кодекс строителя коммунизма, суфийский тарикат, биль о правах человека, дхарма буддизма имеют много общего.

У исследователя может возникнуть ощущение, что государственная, социальная и духовная мораль опирается на общие представления о добродетельном, правильном, достойном и базовые моральные ценности являются общераспространенными среди людей.

Но это ошибочное ощущение. Конечно, существует феномен морали как манифестации, императивов скрижали, благого пожелания. Эта манифестация сводится к системе базовых норм нравственности, общечеловеческих ценностей. И вроде бы в любой морали правда выступает несомненной положительной ценностью, ложь — несомненно отрицательной, и призыв «Не лги, не лжесвидетельствуй» выглядит онтологической данностью. Ценность равенства утверждается в золотом правиле, ценность милосердия — в заповеди христианской, в мусульманской любви (любящая доброта — Метта — является высшим достижением — «драгоценным состоянием сознания» в буддизме) и т. д.

И вроде бы все правильно — личности остается только усвоить и осознать любую базовую моральную ценность как нравственную и должную к исполнению.

Но мы не сталкиваемся в жизни с людьми, которые живут в правде, а тот, которому «Правду было говорить легко и приятно», был распят. И жизнь нам говорит, что мы не равны ни в биологической, ни в экономической, ни в социальной, ни в духовной ипостасях... А попробуй хоть день прожить в христианской любви — ведь распнут или что еще хуже — поместят в то место, где христов и будд много... А попробуйте сказать в мужской компании, что вами всю жизнь соблюдалась ценность супружеской верности — требование «Не прелюбодействуй», в крайнем случае на вас посмотрят с подозрением, что не доверяете.

С другой стороны — есть четкая состыковка между нравственными ценностями личности и социальной морали как манифестации.

Когда некоторые общественные моральные ценности имеют свои явные императивные продолжения в структуре «духовного Эго», тогда мы имеем дело с реальностью демонстративной нравственности личности.

Вне сомнения, она более диффузна, аморфна, но некоторые табу являются жесткими, однозначными. Это происходит в том случае, когда интроецированные общественные ценности приняты личностью как свое моральное долженствование.

В демонстративной нравственности моральные ценности не просто провозглашаются, они всегда провозглашаются еще и в такой форме, которая указывает на необходимость их практического воплощения в поведении, действиях, эмоциональном реагировании. Это провозглашение всегда связано с реальной жизненной ситуацией, со степенью значимости социального окружения, которое является не только носителем нравственных цензоров, но и моральной распущенности. В этом слое «духовного Эго» мало императивных нравственных ценностей. Их обязательность условна.

Демонстративная нравственность личности — это уже достаточно гибкие контексты между крайностями морально — аморально, добро и зло. Именно она закладывает необходимость следования нормам в соответствии с условиями жизни, реальными социальными запросами и ожиданиями. Следование моральным ценностям воспринимается человеком как долг. Но этот долг всегда является игрой между внутренними укорененными моральными табу и общественными моральными законами. Но сама игра всегда находится в некотором пространстве между добром и злом, где рамки туманны.

И если добро есть свет, а зло — темень, то пространство между ними не серо — оно сияет всевозможными красками человеческого бытия. Может быть, оно и есть реальное бытие в мире моральных ценностей.

Ядром человеческой морали является реальная нравственность личности. В этом пространстве «духовного Эго» есть свобода во взаимодействии, оценке, интерпретации ценностей социальной морали как манифестации и демонстративной нравственности личности. Здесь мы можем столкнуться с моральной индифферентностью, когда личность не принимает никаких моральных ориентиров. На обыденном языке мы говорим об отсутствии совести. И тогда — все ложно и все позволено — мир свободной воли без морального табу...

В реальной нравственности человек интуитивно знает, в чем состоит его благо. Его задача — все время слушать этот голос миссии и не уклоняться от него. В высших проявлениях это путь просветленного или мудреца, когда реализация собственного блага как следствие приводит к благу других людей.

Здесь же мы сталкиваемся с долгом как священной обязанностью перед миром, людьми, перед собой. И здесь же высшие чувства, связанные с неисполнением долга — стыд, чувство вины, укор и муки совести и экзистенциональная тоска.

Именно в реальной нравственности личности существует совесть как мощный внутренний контролер.

Совесть — это принятие ответственности за свои поступки, мысли, желания.

Совесть — это открытое осознавание и переживание того, что ты сделал в жизни и что был должен. И открываются врата ада, когда разрыв между ними велик.

В «Я-духовном» находится то, что мы обозначаем как религиозные идентификации (я — буддист, я — православный, я — мусульманин, я — кришнаит, я — иудаист и т.д.). В этом смысле идентификации больше проявляют социально-психологический и общественный смысл. Мы должны признать, что по качеству, содержанию, функциям эти идентификации не отличаются от аналогов — материалист, идеалист, младогегельянец или ницшеанец.

В «духовном Я» существуют представления о духовном пути, огромное количество духовных психопрактик, которые потенциально могут стать неотъемлемой частью личности и группы. Все, что касается трансцендирования «Я-социального» и «Я-материального», по праву принадлежит «Я-духовному».

Интенсивные интегративные психотехнологии, которые являются психологическими практиками работы человека над собой, в основном и имеют фокусированность на «духовном Эго». При этом слово «технос» мы рассматриваем не столько как умение или навык, сколько как исскуство, мастерство. Искусство в понимании Л. С. Выготского, который в ранних работах рассматривал его. как практику духовной работы человека над собой.

Источник: 
Козлов В.В., Интегративная психология
Темы: