Социальная запущенность детей

Речь идет о так называемом «небрежном и развращающем воспитании» (по лексике законодательных уложений наших предков). Ребенок, лишенный защиты социальных институтов, не столько развивается, сколько выживает, приноравливаясь не к культуре, а к социальной стихии, оставаясь изгоем в своем отечестве и в чем-то дикарем в цивилизованном обществе в целом. Хотя о проблеме «лишних детей», в судьбе которых никто не заинтересован, не устают напоминать обществу писатели и публицисты. «Дети подземелья» В.Короленко, «Оливер Твист» Ч.Диккенса, «Генералы песчаных карьеров» в фильме 1970-х гг., известны каждому. «Не признаете вы мое родство, а я ваш брат, я человек», – эта песня стала гимном обездоленных детей во всем мире. Однако от сострадания и филантропии к социальной реа-билитации путь неблизкий.

В нашей ближайшей истории советская доктрина была проста. Из плохой и бедной семьи детей брали в интернаты и детские дома. Жилось там не очень хорошо, но ситуация в целом оставалась под контролем министерства просвещения (отвечавшего за всех детей, проживающих на территории государства вплоть до их совершеннолетия). Запущенными в воспитательном отношении были, главным образом, социальные сироты при живых родителях, которые не обращались за помощью к государству и не относились к социально нежелательным элементам. Такие дети росли во дворе, и многое зависело от его (двора) психологии. Можно было очень просто попасть под влияние уголовной субкультуры, нравы которой достаточно глубоко проникали в общество. Тем более, что криминальная среда уделяла рекруитированию молодежи вполне целенаправленное внимание [12]. При этом уголовные нравы как вариант хотя и не желательной в принципе, но все-таки организации отношений, предсказуемых и поддающихся регулированию, был определенной гарантией от подростково-молодежной разнузданности (как нынче принято говорить – отмороженности).

Перестройка внесла свои коррективы в уклад жизни. Органы соци-альной защиты населения приняли у системы образования заботы об устройстве детей, находящихся в трудной жизненной ситуации. Семья, будучи вынуждена включиться в воспитание («школа воспитывать не обязана»), взялась не только за своих, но и за чужих детей (приемная семья, семейный детский дом). Количество вариантов адаптации увеличилось. Да и уголовная среда, которую демократия с ее свободами оттесняет из обыденной жизни, все меньше интересуется «уличным племенем». Тем не менее, дети, основная потребность которых (напоминаем) состоит в отождествлении себя с окружающими, хотя и в меньшем количестве оказываются один на один со средой, от чего невольно дичают сердцем и умом.

В младенчестве такой подход самый нежелательный. Страх блокирует развитие. Дефицит эмпатийности (как отметила в своем исследовании М.И. Лисина) будет чувствоваться до конца дней, но и в ближайшем будущем он даст о себе знать весьма чувствительно.

В дошкольном возрасте дети, которых надолго оставляли одних, зачастую не испытывают той аффилиативной тяги, на которой строится воспитательный процесс. Ребенок спокойно наблюдает за другими детьми, а сам включаться в их занятия не хочет. У работников детского сада возникают большие трудности при организации игры, где нужна инициатива и заинтересованность. Если же ребенок остается на улице, ему приходится учиться жизни на самом примитивном уровне. Как известно, сами по себе дети еще играть не умеют (им нужна игра, организованная взрослым человеком), так что каждый момент переживается всерьез и воспринимается как наука выживания, учиться которой запущенные дошкольники предпочитают не у людей, а у животных. Зоосоциальные навыки в этом возрасте хорошо укладываются в голове, так как именно они обеспечивают адаптацию.

Естественно, в школу они приходят, по словам М.С. Певзнер, «озлобленными дезорганизаторами», и дело тут не в злобе как таковой; им просто непонятны мотивы поведения сверстников. Вместо того, чтобы заискивать перед учителем, как это делают аутсайдеры, дети, выросшие в обстановке запущенности, не испытывают страха когнитивного диссонанса. Для того, чтобы включить ребенка в воспитательную ситуацию, этот страх сначала нужно разбудить, а пока его нет, ученик готов подчиняться и следовать воле учителя-лидера, но за учителем, который слаб и мягкотел, идти не хочет.

В отроческом возрасте, когда в основу воспитательной ситуации кладется коллективистическая психология, запущенным детям такой шаг дается еще труднее. Без посторонней помощи (хорошо организованного реабилитационного подхода в школе) они чаще всего просто соскальзывают в «уличное племя», нравы которого позволяют выживать вне цивилизации с ее требованиями к человеку. Социальная психология сообщества бродяжничающих детей-отроков, стоит приглядеться к нравам такой группы, ясно показывает, от чего защищаются эти дети, предпочитая серьезные физические страдания статусу неприветствуемого коллективом.

Для примера приводим диалог с 12-летним ребенком, который за последние шесть месяцев несколько раз убегал из дома (из книги Л.Грищенко и Б.Алмазова «Побег из дома и бродяжничество несовершеннолетних») [13].

- Где ты проводишь время?
- Играю во дворе, катаемся с горки (дело было зимой), иногда заходу к кому-нибудь из друзей.
- А когда ребята расходятся по домам?
- Остаюсь один.
- И что ты делаешь?
- Иду в подъезд, там возле батарей на верхних этажах сижу и жду.
- Чего ждешь?
- Когда ходить перестанут и можно будет уснуть. А как дверь хлопнет, я встану, будто грею руки, и отвернусь
- Когда же двери перестают хлопать?
-Около двух часов ночи.
- А когда снова начинают?
- Около шести утра.
- Не страшно одному?
- Страшно.
- Почему же домой не идешь?
- Пойду … на днях.

Порой достаточно просто внимательно присмотреться к тому, как дети строят свои отношения в обстановке бесконтрольного общения, чтобы понять, чего им недостает в обычной жизни. Во-первых, это признак одинаковой судьбы. Бродяжничающие отроки не любят тех, кто присоединяется к ним из любопытства или желания отмстить родителям. Они ценят хороших взрослых. Во-вторых, им свойственная демократичность общения. Выделяться за счет какого-либо преимущества не дозволяется. Их стычки и столкновения не связаны со стремлением повелевать и командовать. В-третьих, облегченная коммуникативность, готовность прийти на помощь себе подобным. Чужак с иной территории может чувствовать себя совершенно спокойно. Рут Бенедикт сказала бы, наверно, что стихийное сообщество бродяжничающих отроков отличается высокой степенью синергизма. Кстати сказать (о гендерном подходе будет отдельный разговор в конце главы), пока что речь идет только о мальчиках. Девочки бродяжничают иначе.

Мы нередко не задумываемся, с какого возраста естественная по-требность человека быть приветствуемым членом общества, когда его симпатии уважаются, с его намерениями считаются, к слабостям бывают снисходительны, а возвышенные стремления поощряют, не может быть проигнорирована. А зря. Стоит представить себе, какими страданиями бродяжки приобретают то, что мы только что перечислили, чтобы почувствовать всю мощь ее влияния на поведение детей, казалось бы, еще мало что понимающих.

Обычно отрицательные последствия бродяжничества видятся в двух аспектах: приобретение навыков отклоняющегося поведения и изменение отношения к воспитанию и воспитателям. Первое выглядит более грозным. И это понятно. Вне надзора со стороны взрослых, а то еще и под их разлагающим влиянием, легко появляются наклонности красть, попрошайничать, лгать, унижать и унижаться. Манеры грубеют. Не исключено приобщение к сексуальным отношениям в циничной форме. К тому же ценность жизни еще не закреплена инстинктом самосохранения. Бродяжничая, дети часто лезут на высоту, к электричеству, балуются с оружием, вдыхают пары отравляющих веществ. И вообще склонны к рискованным экспериментам. Так что может показаться, что столь рано приобретенный опыт приведет к ранней деградации личности. Однако жизнь этого не подтверждает. Пока самосознание не проснулось, ребенка нельзя считать испорченным человеком. Оторвавшись от социальной стихии, даже самые злостные бродяжки без особых затруднений переходят на «школьную» систему ожиданий и предъявляемых требований. Меняется мир, меняются и они. А в дальнейшем, когда все минует, воспоминания о своих поступках не интериоризируются. «Глупость юных лет» припоминается как нечто, не имеющее отношения к личности.

Менее заметно, но более опасно по своим последствиям изменение отношения к воспитанию. Преодолев психологический барьер безусловного доверия к взрослым, который освобождает от необходимости принимать самостоятельные решения, ребенок попадает в «огонь губительной свободы». Опыт ранней независимости оттесняет на второй план навыки, которые нужно еще долгие годы осваивать в игре. Именно в ней такие качества как чувство долга, способность к жертве, ответственность за слово, воспитываются утопиями, а не расчетами и житейской хитростью. Здесь же, усвоив нехитрую науку выживания, дети делают открытие, что можно жить без коллектива, родители – слабые и беспомощные люди, а прилежание нужно только учителям, так как за стенами школы никого не интересует. Такая мифическая взрослость, для которой еще нет естественных оснований, нередко вводит в заблуждение взрослых, которые принимают защитные конструкции за сам характер.

В подростковом возрасте запущенные в социальном отношении дети проходят сложный этап формирования характера. Все начинается, как заметил Вен.Ерофеев с «обаяния энтропии». Реакция эмансипации дезавуирует прежние неудачи, а реакция группирования сводит вчерашних «ударников и ханыг» в одно сообщество, где доминирует аффилиация, а не конформизм. Как отмечают социологи, во взаимодействии подростковая группа – социальная среда наступают очень своеобразные отношения. Подростковые группы ведут себя неадекватно, но члены группы вовлекаются в эти действия зачастую не по своей воле. Криминологи установили, что только 46% бывают со-гласны с групповыми решениями, а у 8% бывает вообще иная точка зрения. Такое расхождение между когнитивным (знал, понимал), эмоциональным (убежден в желательности) и поведенческим (готов следовать) заставляет рассматривать подростковую группу как со-циальное образование, занимающее промежуточное положение между личностью и обществом. В ее психологическом микроклимате зарождаются свои неписаные нормы и ожидания, более или менее расходящиеся с моральными установками и правовыми предписаниями макросреды. Когда подростковая группа остается без контроля, у несовершеннолетних может возникнуть искушение перенести нравы, принятые в их среде, на «большое общество». При этом бросается в глаза, что личных претензий к жертве своей агрессивности, они не испытывают. Она просто «попалась им под руку», оказалась по тем или иным обстоятельствам доступной для посягательств.

По-видимому, если взять во внимание всю нецелесообразность такого поведения, его достаточно убедительной причиной следует считать желание испытать на прочность ролевую структуру личности. Именно в подростковой группе и все без исключения идут на такие эксперименты. Хорошо воспитанные и робкие достаточно осторожно, частично, символически (благо, реакция имитации это позволяет). Те, кто с детства вращался преимущественно в среде, значительно решительнее. Они знают и заранее готовятся к испытаниям, которые им готовит армия, а то и тюрьма (даже самые отъявленные хулиганы с тревогой идут на «взрослую зону», отлично понимая, что там нужно будет сделать личностный выбор принципов раз и навсегда; роли-статусы в уголовной субкультуре не меняют). Пока же смелость и агрессивность среди сверстников – не более чем роли-функции, и в чем-то понарошку. Естественно, они дают преимущество перед теми, кто себя еще не испытывал и только приглядывается к себе, но не навсегда. Хотя несколько лет своеобразной популярности есть. И если запущенные в детстве подростки сейчас попадут к хорошим воспитателям, можно сделать очень много. Энергия развития, получив сильный импульс положительных эмоций, способна основательно продвинуться вперед. Но, к сожалению, с подростками педагоги работать не хотят и не умеют. За редким исключением. Поэтому большинство из тех, кому онтогенез личности предоставил шанс, упускают время, растрачивая его впустую на фрондерство перед сверстниками. И когда основная масса, приглядевшись к нравам подростковой группы и будучи достаточно умной, чтобы учиться на чужих ошибках, возвращается в коллектив (систему) и семью, наступает возраст нового разочарования. Бывшие лидеры и звезды снова никому не нужны и неинтересны. Их роли не годятся для обыденной жизни, где не требуется, не принято и неприлично обнажать принципы.

Позиция взрослого человека с подобными установками называется дезинтеграция. В каждом обществе она имеет свою специфику. Так в древней Руси считалось, что «Изгои трои: попов сын, грамоте не умеет; холоп, из холопства выкупится; купец одолжает» – из Церковного устава новгородского князя Всеволода (1125–1136 гг.)

С течением времени (например, в Русской Правде) словом «изгой» стали обозначать особый круг людей, выбитых из своей среды и нуждающийся в покровительстве со стороны государства и защите церкви. А ближе к ХХ веку оно устойчиво закрепилось за когортами людей, которые предпочитают жить по своим традициям, не вписываясь в социальное пространство, очерченное культурой и цивилизацией, по тем или иным причинам. И наконец, к ХХI веку в обиход вошел термин «маргиналы», то есть люди на обочине, вынужденные создавать и придерживаться социальных ориентаций, пригодных для таких же, как они (схожей судьбы).

Впервые понятие маргинальности ввел американский социолог Р. Парк в отношении мулатов. Он обратил внимание, что они в Америке не могут идентифицироваться ни с белыми, ни с неграми. В связи с эти у них обнаруживается ряд характерных черт: беспокойство, агрессивность, честолюбие, стесненность, эгоцентризм и т.п. Затем истолкование этого термина стало расширяться и распространяться на все случаи неопределенной идентификации. А. Маслоу связал представления о маргинальности с кризисами развития, когда человек на какое-то время теряет ощущение принадлежности. В своей работе «Deficiency motivation and growth motivation» он перечислил такие признаки, свидетельствующие о кризисном состоянии, как: повышение perception of reality; переоценка себя, других, природы; повышение спонтанности; сопротивление to enculturation; склонность к мистике: стремление к демократии и т. д. Естественно, любой термин следует применять соответственно той задаче, которую мы намерены решать, поэтому, со своей стороны, намерены ограничить его понятийное пространство. В частности, относить к изгоям людей, которые, будучи выброшены из привычного уклада жизни или вытеснены из ценностного пространства культуры и цивилизации с детства, в порядке психологической защиты ищут общества людей схожей судьбы на обочине социального поля.

Почва – неуверенность в себе, слабость принципов, нечеткость самосознания.

Ситуация – демонстрация ненужности усвоенного опыта при суще-ствующем укладе.
Паттерн – устойчивый страх когнитивного диссонанса.
Драйв – стремление влиться в сообщество людей схожей судьбы.
Защита – экологическая ниша (в реальном сообществе или воображаемом).

Во все времена существовала прослойка в обществе, состоящая из маргиналов, удерживающих на протяжении столетий некий уклад, кото-рый не меняется в связи с прогрессом. В частности, речь идет об уголов-ной субкультуре, которая, по-видимому, свойственна тем, кого семья и система не считают за своих с детства (или потребность отождествлять себя с ними в характере человека слаба от природы). Как постоянный спутник цивилизации она появляется в одних и тех же формах, где сходятся люди такого склада и негде взять соответствующие примеры для подражания. Ее нравы, будучи нигде не записаны, существуют без сколько-нибудь заметных изменений по ходу прогресса в обществе. По сути, это очень своеобразная экологическая ниша, артефакт цивилизации, стоящий ближе к естественным законам социальной стихи, (которые, по образному выражении. А.Зиновьева, есть «сплошной аморализм»), нежели к обществу, которое развивает институты, противостоящие этим законам (нравственные принципы, правовые учреждения, общественное мнение, гласность, публичность, оппозиционные организации и т.п.). И, что характерно, вне цивилизации (когда преступники на острове остаются одни) из такой ниши вырастает общество со всеми, присущими ему атрибутами. На специфике нравов, которые маргиналы интуитивно устанавливают «в чистом виде», стоит заострить внимание.

Попасть в среду уголовных преступников можно разными путями: из жадности, поддавшись гневу, подражая дурному примеру, по неосторожности и т.д. И понести наказание, которое состоит из: а) отчуждения от свободы; б) расплаты своим имуществом; в) морального осуждения правопослушным обществом. В известной мере к ним присоединяется и физическое страдание. При этом нормальный человек отбывает положенное с желанием, вернуться к утраченной жизни с ее ценностями. Но истинные «блатные» приходят в криминальный мир ло-гично, всей девиантностью своего личностного развития, начиная с раннего возраста. Уголовную субкультуру создают и поддерживают ее существование люди, равнодушные к традиционным ценностям семьи и системы. Они живут не только вне обычного правового поля (по своим «правильным» законам), но и не смешивая себя с той преступной средой, которую составляют люди, живущие обычными интересами, но соблазнившиеся на институционально запрещенные средства (нравственные стремления с безнравственной реализацией) – инноваторы, по Р. Мертону, или фраера в блатной лексике [16]. Их (приверженцев «настоящего закона») сообщество представляет собой не-кую примитивную общину, для которой система и семья не то чтобы чужды, а просто неинтересны.

Присущие уголовной субкультуре нравы лучше всего видны в ме-стах лишения свободы, где люди не разобщены (как в пенитенциарных учреждениях), а имеют возможность сосуществовать, как им нравится, при более или менее заметной дистанции с администрацией учреждения. Основные правила для тех, кто хотел бы войти в круг своих (блатных), не сложны:
1. Если кто-то имел отношение к системе (служил или состоял в ор-ганизациях), он не будет принят за своего, даже если криминальный авторитет его не подлежит сомнению. Кумир детективной хроники периода новой экономической политики советской власти Ленька Пантелеев не принадлежал к «блатным», несмотря на свои многочисленные «подвиги» на этой ниве.

Те же, кто принят в ряды, не имеют права сотрудничать с системой ни в какой форме. Даже из соображений патриотизма. Исторический опыт свидетельствует, что бывшие «урки», ставшие героями штрафных батальонов в Отечественной войне, вернувшись в ГУЛаг после демобилизации и совершения нового преступления, были встречены «соблюдавшими закон» как предатели. «Сучья война» была на редкость кровавой, так как бывшие бойцы не хотели умирать и сопротивлялись. С годами нравы смягчились, но и поныне у блатных нет отечества [17].
2. Блатные, особенно хранители и глашатаи «закона», могут сожи-тельствовать с женщиной (шмарой), но семейные привязанности запрещены. Лагерный фольклор ничего не говорит о воспитании детей, их в обыденной жизни рассматривают как мелких взрослых, вовлекая в дело по мере того, как те могут быть полезны. Совсем как в перво-бытном обществе.
3. Трудиться «западло». Это означает предавать нравственные основы уголовной субкультуры. «Не плачь, Марго, человеком он никогда не был, он был мужик, а мужиков на Руси много», – говорит один из героев В. М. Шукшина после расстрела «блатного», который захотел жить и работать в деревне. По-видимому, здесь дело не только в общем нерасположении ко всякого рода труду. Социальная группа в своей стихийной организации обязательно выделяет касту блюстителей нравов по признаку, заметно отличающему их от остальных. Отношение к труду – самый надежный вариант. Так, в известном фильме «Мост через реку Квай» военнопленные английские офицеры ценой неимоверных усилий отстаивают право не работать вместе с рядовыми, к чему их принуждает японская администрация. Только этим они удерживают военную традицию, когда иных отличий в статусе не осталось. И недаром советская исправительно-трудовая доктрина исполнения уголовного наказания видела в коллективном труде залог успеха.
4. Имущество идет в «общак», распоряжается которым избранный привилегированной верхушкой совет в интересах всех.
5. На «зоне» нет движения от низшей касты к высшей, каждый занимает то место, на которое он себя поставил, вступив в уголовную среду.

Соответственно строится и иерархия отношений. «Свои» распозна-ются и принимаются из числа тех, чья психология подходит под эти нор-мативы. Исключительно по доброй воле. Новичкам дается срок, чтобы они осознали, «нужна ли им такая жизнь», а лишь затем принимали на себя соответствующие обязательства. Посвященным разрешается эксплуатировать «не своих» и принимать участие в обсуждении важных для всех решений. За пределами уголовной субкультуры остаются «мужики», кто согласен платить в «общак» положенную дань и следовать решениям, которые блатная верхушка считает важными для «зоны». «Козлы» – сотрудничающие с администрацией (нарядчики, кладовщики, работники клубов и т.п.), кто является посредником между средой и администрацией. «Чушки» – у кого нет ума и силы жить, как мужики индивидуально и нет покровительства блатного сообщества. Они являются предметом эксплуатации и развлечений (избегая крайностей, за чем следят блюстители «закона»). «Петухи» – пассивные гомосексуалисты, которым гарантировано физическое выживание ценой утраты личного достоинства, чей выбор роли, как правило, совершенно доброволен. Если до такого уровня «опускают», придавая человеку соответствующий статус, то эта карательная мера применяется за такие тяжелые проступки, как кража у своих (крысятничество), донос, ук-лонение от уплаты карточного долга и т. п.

«Мужики» и даже «петухи» могут объединяться в сообщества и выдвигать своих лидеров, но лишь затем, чтобы быть услышанными «блатными». У них остается только право совещательного голоса, хотя в серьезной ситуации с ними могут считаться и по существу. «Блатные» сильны не только тем, что организованы и их сообщество структурировано, но и нравственной платформой, что снижает влияние таких факторов, как междоусобная война. Совсем как в авторитарном обществе, где система по форме используется средой по существу.

Переступившему порог тюрьмы присваивается статус, о котором он обязан сообщать тем, с кем отбывает наказание. Дружба с человеком низшего статуса (даже по неведению) «опускает» в глазах сокамерников, что требует возмездия. Единственно, чего не может себе позволить «законник», это сострадания к пренебрегаемому. Если такой контакт был вызван слабостью духа (принять в карцере пищу от обслуживающего персонала, когда тот укомплектован из числа опущенных, – ниже допустимого уровня), возмездие будет не только неотвратимым, но и очень жестоким.

Внутри сообщества заключенных действуют типичные закономерности, присущие социальной среде: силы сцепления аффилиативны, выходить за рамки установленных традиций никому не приходит в голову, управляет лидер, достойность позиции остальных определяется степенью приближенности к лидеру, ощущение социальной защиты дается стадным чувством, изгнание означает уничтожение. Академик Д. С. Лихачев, отбыв свое в ГУЛаге, отметил первобытный стиль отношений и способ мышления в уголовной среде.

Естественно, такие мрачные перспективы не фатальны. Многие из социально запущенных детей в дальнейшей жизни своим умом и опытом компенсируют издержки воспитания, но выхолощенный эмоционально смысл нравственных понятий и очерчивающих их категорий восполнить новыми чувствами, как правило, не удается. Комплекс изгоя, погружен-ный в личность более или менее глубоко, в той или иной мере продолжает влиять на мотивы поведения. Ощущение того, что другие живут как-то иначе, не отпускает человека и вызывает некую ноту протеста, которая присутствует в разных формах социально неприветствуемого поведения. К тому же рано приобретенный навык взаимодействия с ролями-статусами в реальной практике выживания, когда сверстники занимаются исключительно ролями-функциями в игре, привычка помыкать и быть помыкаемым, жизненный опыт, в котором мягкость – это слабость, доброта – глупость, а сострадание и сопереживание – камуфляж для элементарной корысти, позволяет человеку считать себя выше толпы, которая всерьез верит таким глу-постям, как гуманизм, а тем более альтруизм.

Редко кто из числа социально запущенных с детства минует в своем онтогенезе стадию более или менее систематического пьянства. Недаром в нетрезвом виде такого склада люди бывают, как правило, большими эгоистами; они просто перестают считаться с окружающими и ведут себя бесцеремонно (насколько это позволяет преимущество в силе). Видя, что вокруг никто помыкать не собирается, в молодости они воспринимают это как сигнал занять пустующую позицию, а по мере адаптации к обычным социальным традициям, будучи не раз поставлены на место законом об административных правонарушениях, а то и уголовным, в трезвом виде скрывают свои хулиганские намерения, а в пьяном осторожность может отказать. Однако алкоголь в их судьбе играет не только отрицательную роль. Он создает как бы буферную зону между обществом и невоспитанным человеком. Некую условную ситуацию, возможность маневра, пока новое и непривычное не закрепилось, вероятность отступления. Многие так и остаются на этой стадии, не в силах сделать следующий шаг, оторваться от алкоголя и принять общественную этическую норму как свою. Из таких людей формируется своеобразная прослойка «пьющих с досады» на то, что им приходится жить с людьми, которые их не понимают. Постепенно раздражение близких нарастает, надежды на конструктивный диалог блекнут, и пьяницу вытесняют на обочину, где он вливается в пестрое по своему составу сообщество маргиналов. Без алкоголя изгои редко стано-вятся бомжами по внутреннему побуждению. Дистанция между их миро-ощущением и общепринятым – надежная защита от фрустраций разного рода. Чужой внутри себя человек очень адаптивен к любой социальной среде. Он может подыграть любым взглядам, вкусам и предпочтениям, пока это ему по тем или иным соображениям выгодно. Другое дело, что ощущение помыкаемого культурой не очень нравится. Изображать хорошего довольно противно и сильно утомляет. Среди бомжей все знакомо, привычно и вполне устраивает, но нет комфорта. Так что в обычном состоянии те, кто чувствует себя изгоем, нередко уходят в бомжи надолго.

Так выглядят пути девиантного развития личности в условиях не-надлежащего воспитания, которые ведут к более или менее предсказуемым последствиям. Мы в своем изложении постарались заострить внимание на вариантах в чем-то крайних, броских , маргинальных, однако в обыденной жизни так называемые типичные случаи, где причинно-следственные связи бесхитростны и прямолинейны, встречаются довольно редко. Значительно чаще на долю человека приходятся трудности в гораздо меньшей концентрации. К тому же они чем-то компенсируются, переплетаются с положительным, забываются. Из детства мы выносим лишь некие тенденции, которые сплетаются в комплексы, корни которых уходят глубоко в подсознание. И взрослому человеку сказать, почему он в чем-то и время от времени ощущает себя в той или иной мере аутсайдером, отщепенцем или из-гоем, чаще всего не удается. Да в этом нет и необходимости. Пока он (взрослый) вписывается в конкретно-историческую реальность без кризиса идентичности. Как заметил В.Маяковский, «все мы, деточка, немножко лошади и каждый по-своему немножечко лошадь». И лишь при необходимости что-то менять в укладе жизни наши комплексы «всплывают на поверхность» и вынуждают к ним приноравливаться [18]. Иногда, как в нашем отечестве в эпоху перестройки, это относится к целому поколению. Но в стабильной ситуации дети и взрослые избавлены от такого рода испытаний. Чего не скажешь о подростках. Тем приходится на старте самостоятельной жизни что-то делать с ними: избавляться или приспосабливать к своим социальным ориентациям и нравственным смыслам. И лучше всего, когда нам, взрослым людям, удается заранее все делать правильно и избавить формирующуюся личность от фрустрационного напряжения. А когда приходится считаться с тем, что есть, хотя бы понимать лежащие в основе от-клоняющегося поведения защитные психологические реакции.

Нам же остается обратить внимание на специфику девиантного развития в зависимости от пола. Мы и раньше оговаривались по ходу изложения, что мальчики и девочки отличаются не только по поступкам, но и по их мотивам, но не вдавались в детали. Сейчас настало время определить если не подробности, то хотя бы общие принципы гендерных различий применительно к тематике нашей книги.

Источник: 
Алмазов Б.Н., Психология проблемного детства